Построили ее, судя по всему, в начале шестидесятых, когда город решил, что туристам из Огайо понравится все, что выглядит как декорация к фильму с Фрэнком Синатрой. Туристам нравилось.
В вестибюле пол выложен квадратами белого и черного мрамора, как шахматная доска для очень крупной партии. У стойки регистрации стоял латунный канделябр на пять рожков, в углу диванчик в форме банана, обитый розовым бархатом.
На стене висел цветной телевизор «Зенит» с диагональю двадцать пять дюймов, что в Майами семьдесят второго года считалось признаком приличного заведения. По телевизору шла программа Уолтера Кронкайта, про переговоры с Северным Вьетнамом.
Демонстрировали кадры с Никсоном на лужайке Белого дома. Звук приглушен.
Портье оказался кубинцем лет шестидесяти, в белой рубашке с черным галстуком-бабочкой, на бейдже написано «Альберто». Он посмотрел на меня поверх очков-половинок, взял ключ с доски и протянул через стойку.
— Двести четырнадцатый, второй этаж. Лифт там. — Махнул рукой влево. — Завтрак с шести до десяти на крыше, у бассейна. Льда сколько хотите, машина в коридоре каждого этажа. Если будут какие-то особые пожелания, спросите Альберто. Это я.
— Особые пожелания?
Альберто слегка пожал плечами с той флегматичностью, которая в Майами заменяет ответы на лишние вопросы.
— Это Майами, сеньор. У всех бывают пожелания.
Двести четырнадцатый номер выходил окном во внутренний двор с бассейном, как и обещал Брэдшоу. Площадь номера примерно двенадцать на пятнадцать футов.
На двуспальной кровати покрывало с тропическим узором, попугаи и красные цветы на голубом фоне. Прикроватная тумбочка, на ней лампа с керамическим основанием в виде ананаса, черный, дисковый телефон «Вестерн Электрик» пятисотой модели.
Письменный стол у окна, рядом деревянный стул с прямой спинкой. Кондиционер «Карриер» в окне гудел на средних оборотах, выдавая прохладу в семьдесят два градуса по Фаренгейту.
На стене над кроватью висела репродукция, пеликан на свае. Акварель, раму, видимо, выбирали оптом для всех номеров на этаже.
Ванная маленькая, с зеленой кафельной плиткой, душевая занавеска тоже с тропическим орнаментом, явно подобранным под покрывало. В стакане на полочке над умывальником бесплатные брусочки мыла «Кэмей» с агрессивным земляничным запахом. Белые и тонкие полотенца с надписью «Эверглейдс», вышитой бирюзовой ниткой.
Я положил портфель на стол, открыл, достал восемь снимков с места преступления и разложил на покрывале в два ряда. Поверх них бросил пакет «Зиплок» с синей нитью.
Снял пиджак, повесил на спинку стула. Кобуру с «Смит-Вессоном» Модель десять,.38 Спешл с четырехдюймовым стволом положил на тумбочку рядом с лампой-ананасом.
Брэдшоу заехал в семь, как и обещал.
«Версаль» оказался кубинским рестораном на углу Калье Очо и Тридцать пятой авеню. Длинное здание с зеркальными стенами внутри, потолком в люстрах, белыми скатертями и полудюжиной официантов в черных жилетках, перемещающихся между столами с нескрываемой кубинской торжественностью.
На входе очередь, но Брэдшоу подошел к метрдотелю, сказал что-то по-испански, и нас провели мимо очереди к столику у стены.
— Кулинарная привилегия федерального агента? — спросил я, садясь.
— Метрдотель Рауль продал мне в шестьдесят восьмом году собственного кузена, который угнал «Кадиллак» из Хайалиа. Кузен получил три года, Рауль отделался легким испугом, я теперь сижу без очереди. Бартер.
Он сделал заказал за нас обоих, «ропа вьеха», черные бобы с рисом, жареные подорожники, кубинский хлеб, два пива «Хатуэй» в зеленых бутылках.
— А ты сам как тут оказался? — спросил я. — Из Техаса далеко до Майами.
Брэдшоу разломил кусок хлеба, намазал маслом.
— Жена Лорейн. Из Тампы. Сказала, что в Хьюстоне слишком сухо и далеко от океана. Я согласился. Это было двадцать лет назад. — Он откусил хлеб и прожевал. — Теперь жалею раз в неделю, в среду. В эти дни в Майами особенно жарко. В остальные нормально.
Принесли еду. «Ропа вьеха» мелко тушеная говядина в соусе с томатами, луком и чесноком, на тарелке размером с маленькую крышку люка.
Я попробовал. Чеснока в соусе хватило бы чтобы отпугнуть небольшую стаю вампиров.
— Ты что-то говорил про чеснок, — сказал я.
— Я предупреждал про мохо. Это еще не мохо. Это разогрев.
После ужина Брэдшоу высадил меня у гостиницы.
— Завтра в три тридцать. Я заеду.