Подвал строили под офисный архив, большой зал, потолок футов в четырнадцать, голая арматура торчит прутьями из плит сверху. Пол черновой, стяжка поверх щебня, в глубоких бороздах от снятой опалубки.
По углам стояла вода от осенних дождей, в Фогги-Боттоме земля низкая, вода всегда поднимается к ноябрю. Под ногами хлюпало с полдюйма, ледяная вода сразу же просочилась мне в ботинки.
У входа криминалисты округа уже поставили генераторную лампу «Коулман» на пятьсот свечей. Она шипела и заливала ближнюю половину зала резким белым светом, а вторую половину оставляла в плотной черноте, и граница между светом и тьмой резала зал пополам, как ножом.
В центре зала стоял помост.
Его собрали из строительных лесов, стальные трубы «Люкс-Скаффолд», такими по всему Вашингтону кладут кирпич каменщики. Трубы соединены поперечинами на высоте пяти футов над полом, болтами, без единой сварки.
Сверху решетчатый деревянный настил. Кто-то приходил сюда, привозил трубы, размечал и свинчивал по уровню.
Это не порыв. Это работа. Подготовка на несколько часов.
На настиле лежал человек.
Я подошел ближе и первым делом возле настила встретил санитара Вашингтонской криминальной лаборатории. Честер Пул, грузный, лет за сорок, в резиновом фартуке поверх пальто, с пинцетом и раскрытым полевым набором в руках.
Полиция округа уже отщелкала первые снимки и теперь ждала федералов, прежде чем трогать тело. Это правильно. Я попросил Пула пока ничего не поднимать.
Реймонд Хью Корвин лежал лицом вверх. Пятьдесят один год, по документам сто восемьдесят фунтов, но за ночь тело подсохло и казалось меньше, будто сдулось внутри одежды.
Темно-синий костюм «Брукс Бразерс», галстук на месте, узел ровный, пуговицы сюртука застегнуты до одной. Его либо одели после, либо вовсе не раздевали, ни порванной пуговицы, ни вывернутой манжеты, ни одного следа борьбы на одежде.
Руки разведены в стороны и привязаны к боковым трубам тонкой льняной веревкой. Узлы одинаковые, аккуратные, затянуты с равным усилием на обеих кистях.
Ноги тоже стянуты. Тот, кто вязал, никуда не спешил и знал, как вяжут узлы.
Я достал фонарик «Эвереди», поднялся к телу по алюминиевой стремянке «Луиджи», она стояла рядом с помостом, фунтов пятнадцать весом, явно принесенная заранее, как и все остальное. Посветил Корвину в лицо.
Лицо спокойное. Не искаженное болью, не сведенное страхом. Глаза закрыты, будто веки опустила чужая рука.
Люди, умершие в муках так не выглядят. Так выглядят люди, которым закрыли глаза после смерти.
Я перевел луч на шею. Под воротником тонкий ровный след, врезавшийся в кожу бороздой.
Льняная веревка такого не оставляет, она мягкая и широкая. Здесь работал нейлоновый шнур, узкий и жесткий.
А поверх странгуляционной борозды лежали витки той же льняной веревки, что и на руках, наброшенные позже, поверх уже мертвой кожи, для вида.
Он умер не здесь. Его задушили в другом месте, нейлоновым шнуром, а сюда привезли и красиво обвязали. Помост не место смерти. Помост это сцена.
Я записал это в блокнот, Пулу пока не сказал.
Осмотрел ладони. Правая чистая, ухоженная, ногти с маникюром, ни царапины.
А на левой четыре ногтя сломаны, один содран до мяса, под остальными темная кайма, будто он скреб что-то жесткое. Боролся он только левой.
Значит, правую руку зафиксировали первой, обездвижили раньше, и он мог отбиваться только одной рукой, и то недолго.
Рубашка на груди разрезана. Один разрез, чистый, без рваных краев, это скальпель или очень острый нож, твердая рука.
Я развел края ткани фонариком. Под ними, на коже, ожог. Я приложил линейку, три дюйма от хвоста до клешней.
Изображение скорпиона. Не нарисованный, не выжженный от руки, слишком ровный, без дрожи в линии. Клеймо. Металлическое тавро, нагретое добела и приложенное к коже.
Пул поднялся следом, присел рядом и оглядел края ожога.
— До или после смерти? — спросил я.
Пул посмотрел на покрасневшую, вздувшуюся кожу по краю ожога.
— Реакция тканей есть, — сказал он тихо. — Прижигали живому.
Я ничего не ответил.
Изо рта Корвина на щеку тянулась темная нить запекшейся слюны. Губы чуть приоткрыты, между ними что-то блеснуло в луче.
Пул подвел пинцет, осторожно, и достал предмет. Это оказалась монета.
Медная, позеленевшая по гурту, тяжелая на вид. Я посветил вплотную. На аверсе профиль, латинские буквы по краю, стертые временем, но настоящие, не штамповка.
— Денарий, — сказал я. — Римский. Не копия, а оригинал.
Пул держал монету в пинцете над раскрытым пакетом «Зиплок» и смотрел на нее, не опуская.
Человек, положивший антикварную римскую монету в рот мертвому адвокату, заплатил за нее реальные деньги. Не пластиковый кругляш из лавки, не сувенир.