И так каждый раз. Изредка убыток, мелкий, будто для отвода глаз. Суммы скромные, по восемьсот, по тысяче двести, по две с половиной долларов, ничего, что бросилось бы в глаза проверяющему по отдельности.
Но в массе, в колонке результатов, шла почти сплошная череда плюсов, и от этой череды веяло чем-то неживым. Человек так не выигрывает. Он ошибается, сомневается, жадничает и теряет деньги. Здесь не ошибался никто.
Я смотрел не на суммы. Деньги это следствие. Я смотрел на время.
Время открытия каждой позиции и время, когда рынок двигался по этому инструменту. И чем дольше я смотрел, тем отчетливее проступал ритм, один и тот же, на всех семи полосах, на всех двух с лишним сотнях сделок.
Неслучайный ритм. Механический.
— Дайте карандаш, — сказал я. — И линейку, если есть.
Минц молча подал остро отточенный карандаш и металлическую линейку из ящика стола. Я приложил линейку к распечатке и провел три вертикальные черты вниз через всю полосу, отсекая три столбца: время открытия позиции, время появления новой котировки на табло и результат.
— Смотрите, — сказал я. — Вот время, когда он открывает сделку. А вот время, когда рынок по этому контракту двинулся, когда новая цена пришла на табло. — Я повел карандашом сверху вниз, от строки к строке. — Везде один интервал. Он открывает позицию за двадцать-тридцать секунд до того, как цена меняется на табло. Не за минуту. Не за пять минут. Не наобум в течение дня. Каждый раз в одном и том же узком окне перед самым движением. Двадцать — тридцать секунд. И ни разу не раньше.
Минц наклонился, поправил очки, прошелся взглядом по моим чертам, строка за строкой. Я видел, как до него доходит, он бледнел и хмурился одновременно.
— Если бы этот гений предсказывал рынок, — сказал я, — разброс был бы хаотичный. Угадал бы за минуту, за две, иногда вообще наугад. Но тут нет разброса. Тут постоянная величина. Он не предсказывает. Он уже знает котировку, за двадцать-тридцать секунд до того, как ее увидит весь остальной зал. Каждый раз ровно на это время раньше всех.
В кабинете стало тихо. За окном гудел ветер с озера, далеко внизу шумел утренний город.
— Откуда, — проговорил Минц, не отрывая глаз от черт на бумаге, — откуда человек может взять такую задержку? Откуда он узнает цену раньше биржи?
Я выпрямился и положил карандаш на распечатку.
— Этого, — сказал я, — я пока не знаю.
Минц посмотрел на меня поверх очков.
— Но вы сможете узнать?
— Для этого я здесь. — Я снова глянул на семь полос, на ровный, механический, нечеловеческий ритм в колонке времени. — Двадцать пять секунд это не везение и не чутье. Это техника. Где-то в цепочке между ценой и этим залом есть дырка ровно в двадцать пять секунд шириной, и кто-то в нее залез. Мне надо понять, как устроена эта цепочка. С самого начала, от того места, где рождается цена, до того, когда вспыхивает на табло, которое видит весь зал.
Я повернулся к Дэвису, молча стоявшему у двери.
— Мне надо в торговый зал, — сказал я. — Хочу своими глазами увидеть, как там появляются котировки.
Дэвис договорился с маклером по фамилии Финнер, и тот провел нас в зал.
Я ожидал чего угодно, но не этого. Зал биржи исполинское помещение с потолком футов в тридцать, и в нем стоял непрерывный рев, какого я не слышал нигде.
Сотни людей в ярких пиджаках, красных, зеленых, желтых и синих, каждый цвет означал свою фирму, толпились в восьмиугольных ступенчатых ямах посреди зала, кричали, вскидывали руки, тыкали пальцами, отгибали и сжимали кулаки в каком-то яростном немом языке жестов поверх крика.
Финнер потом объяснил, что ладонь к себе значит покупаю, а от себя — продаю, пальцы показывают цену и количество. Под ногами по щиколотку лежали скомканные бумажки, обрывки ордеров, и к концу дня, сказал Финнер, их сгребают лопатами.
Вдоль стен тянулись гигантские табло «Сандстранд», черные панели, по которым бежали ряды цифр, белым по черному, котировки на сою, кукурузу, пшеницу и мазут. Цифры щелкали, сменяясь, целыми строками, и весь зал, все эти сотни орущих людей, не сводили с табло глаз.
Табло было оракулом. Оно говорило цену, и по этому слову каждый раз двигались деньги. Миллионы денег.
Я смотрел на белые цифры бегущие по табло, и тихо усмехнулся про себя. Кому, как не мне, можно перевернуть все вверх дном. Весь этот зал, все эти орущие люди в цветных пиджаках отдали бы душу за то, чтобы узнать цену на полминуты раньше соседа.
А я знал кое-что покрупнее, я помнил, в какую сторону пойдет вообще все, какие из этих контрактов взлетят через годы, какие компании лопнут, какие войны и кризисы качнут рынок. Человек из будущего на товарной бирже это ведь и есть тот самый совершенный оракул, о котором мечтает каждый игрок.