Стоукса в тот момент еще даже не взяли, Дэвис только выехал к нему в Бервин. Но Памп этого не знал, и знать не мог.
Он долго смотрел на фотографии. Минуты три, наверное, не меньше, я не торопил.
Потом поднял глаза, и я увидел, что он все посчитал и поверил, что тот кто заговорит первым, скорее всего, получит смягчение, по сравнению с тем кто будет думать слишком долго.
— Лоренс Холт, — сказал он. — Мичиган-авеню. Это его схема, от первого до последнего винтика. Я только показал ему кабель и меняю батарею. — Он сглотнул. — Я расскажу все.
И он так и сделал. Как нашел место на кабельной трассе, и то что Стоукс паял приемник, а он мотался к блоку каждые десять дней. В то время как Холт сидит на Мичиган-авеню с телетайпом и звонит брокерам.
Пока Памп говорил под протокол, Дэвис уже стучал в дверь Стоукса в Бервине. Стоукс открыл, увидел жетоны на пороге, и ему хватило одного взгляда чтобы расколоться.
Он тоже назвал Холта, но уже без всяких условий без моего блефа.
А на бирже в это самое утро люди Минца зафиксировали то, ради чего все затевалось. С двух подставных счетов пришли ордера, позиции, открытые по нашим фальшивым котировкам.
По ценам, которых на реальном рынке не существовало ни секунды. Время, цена и объем, все легло в протокол под подпись. Связь доказана намертво, Холт торговал по сигналу, который шел только в его перехватчик и больше никуда на свете.
Я собрал бумаги и встал.
— Дэйв. Едем брать Холта.
Контора «Холт Квантитативный Анализ» занимала пару комнат на одном из верхних этажей здания на Мичиган-авеню, с видом на серое озеро. Мы вошли в половине третьего пополудни.
Холт сидел за столом один. Худой человек в очках, с залысинами, в рубашке с закатанными рукавами.
Перед ним лежали логарифмическая линейка, блокнот в клетку, отточенный карандаш и стопка свежих брокерских распечаток. Он не вскочил, не побледнел и не потянулся к телефону.
Просто поднял глаза от бумаг и посмотрел на меня спокойно, так смотрит человек, который уже произвел вычисление и заранее знает ответ, остается только сверить его.
На столе перед ним лежали те самые распечатки. По ним он уже получил утреннюю ленту, не зная, что Памп уже взят, а котировки подменены, и успел поставить по ней две позиции. Оба ордера зафиксировала биржа. По ценам, которых не было.
Я положил перед ним на стол копии его собственных ордеров. Рядом официальную ленту биржи за те же секунды.
— Вот ваши две сделки, — сказал я. — А вот реальный рынок в ту же секунду. Этих цен нет. Вы поставили деньги на котировки, которых не существует, мистер Холт. Объясните, где вы их взяли.
Холт надел очки повыше, склонился над бумагами. Сличил одну с другой, внимательно, строка за строкой, словно проверял бы чужую работу. Он понял все мгновенно, то что это ловушка, как она была устроена, и просто так объяснить это невозможно.
Он долго смотрел на бумаги. Потом откинулся в кресле и сказал тихо, почти с уважением:
— Красиво сделано.
Встал. Снял пиджак со спинки кресла, надел не торопясь и поправил воротник. Посмотрел на меня поверх очков, и в глазах у него было любопытство, настоящее, профессиональное, сильнее страха.
— Я хочу посмотреть, — сказал он, — как именно вы сделали ложные котировки. Технически. Где подменили сигнал, чтобы прошло только ко мне, а биржа не заметила. Это, должно быть, изящное решение.
— После того как подпишете протокол, — сказал я.
Холт чуть улыбнулся, будто и этот ответ заранее знал, и протянул руки.
Итоговые материалы по делу «Магистраль» я повез на Норт-Дирборн-стрит, в чикагское отделение Бюро.
Здание стояло семиэтажной плитой серого бетона, из тех казенных построек шестидесятых, в которых все прямое и ничего лишнего, возвели его в шестьдесят четвертом. На улице мело по-прежнему, снег шел почти горизонтально под ветром с озера, термометр держал четыре градуса по Фаренгейту.
У входа растеклась бурая лужа из соли, талого снега и грязного льда, по которой все входящие оставляли мокрые следы на ступенях.
Начальника чикагского управления звали Джозеф Анджело Каллахан. Пятьдесят восемь лет, типичный чикагец в третьем поколении, дед перебрался сюда из ирландского Корка еще в девяносто седьмом году прошлого века, отец работал на скотобойнях в районе Бэк-оф-де-Ярдс, том самом, про который писал Эптон Синклер.