Сначала Томпсону, доложить, что дело в Чикаго закрыто. Я нашел телефонную будку у выхода на посадку, стеклянную кабину «Белл» с гармошкой-дверью и полочкой под аппаратом, кинул в щель горсть монет по требованию оператора междугородней связи. Томпсон выслушал коротко.
— Каллахан звонил, — сказал он сквозь треск линии. — Уже. Сказал, чтобы я тебя сразу присылал в следующий раз. — В голосе у него было что-то вроде сдержанного удовольствия, которое он тут же спрятал. — Холт подпишет сделку?
— Каллахан считает, до Нового года.
— Хорошо. — Он помолчал. — С Корвином продолжишь после праздников. Ты заработал выходные, Митчелл. Не звони мне до второго января, если только Белый дом не загорится. С наступающим.
Он повесил трубку прежде, чем я успел ответить. Для Томпсона это было почти нежностью.
Потом я позвонил Николь.
— Ты уже вылетаешь, — сказала она не вопросительно, а утвердительно, она уже слышала гул аэропорта в трубке.
— Рейс в половине второго. Буду к вечеру.
— Хорошо. — Она сделала короткую паузу. — Твои приедут на Рождество. Я говорила вчера с твоей матерью. Отец, мать и сестра, двадцать третьего, на машине из Кливленда. — Она снова помолчала, чуть больше. — Я сказала, что мы будем рады.
Я молчал секунду, переваривая новую информацию. Николь и семейное Рождество, это две вещи, которые в моем сознании прежде никогда не стояли рядом.
— Ты не против? — спросил я.
— Я купила индейку, — сухо ответила она, и этим высказала все, что не хотела говорить вслух. — Прилетай скорее.
Рейс был в половине второго, «Боинг 727» компании «Юнайтед», место у иллюминатора в среднем ряду. Внизу лежал Чикаго под снегом, серый, плоский, расчерченный на квадраты улиц, и за ним стальное озеро Мичиган до самого горизонта, без единого блика под низким небом.
Самолет пошел на взлет, гравитация прижала меня к спинке, земля накренилась и ушла вниз, и через минуту мы вошли в облака над Огайо, плотную серую вату без просветов.
Стюардесса в форменной шапочке прокатила тележку и налила мне кофе в бумажный стакан «Дикси» с синим узором по ободу. Я грел о него руки и смотрел в белое ничто за стеклом.
И впервые за две недели позволил себе подумать не о деле, а о том, что меня ждет дома.
О родителях Митчелла. Я увижу их впервые и сейчас перебирал в памяти то, что должен был помнить. Не свою память, а чужую, прежнего Митчелла, но теперь мою, потому что мне предстояло его играть с убедительностью голливудского актера.
Отец Уолтер Митчелл, пятидесяти четырех лет, механик на заводе «Форд» в Кливленде, в Огайо. Мать Элен, пятьдесят один год от роду и домохозяйка.
Младшая сестра Кэрол, двадцать лет, учится на медсестру в университете штата Огайо, в Колумбусе. Семья жила в Парме, рабочем предместье Кливленда, сплошь застроенном одинаковыми домиками для заводских.
Дом купили в пятьдесят восьмом, ипотеку выплатили в шестьдесят девятом, отец рассказывал про это по телефону с такой гордостью, что я и сейчас слышал интонацию, выплаченный дом для человека его поколения значил, что жизнь прожита не зря.
Рождество у них всегда шло по одному обряду, выверенному годами. Живая ель, отец рубил ее сам, на ферме Петерсона в округе Медина, и вел эту традицию с шестьдесят первого года, ни разу не нарушив.
Мать делала индейку и тыквенный пирог. После ужина отец смотрел футбол. Простые и прочные люди, у которых каждый год повторяется, если этого не будет, у них нарушится покой.
С этими людьми мне и Николь предстояло встретить Рождество.
Я думал, как они сойдутся, родители с их стабильным и устоявшимся укладом и Николь, устроившая рядом с гостиной оружейный склад. Николь вроде не создана для семейных праздников.
Ее растили иначе, и я знал это, видел как она соблюдала чужие ритуалы, вежливо, ровно, но с легким, почти незаметным напряжением. Может потому что эти обряды не родные, она видит их со стороны, словно учит чужой язык.
Не умела расслабиться у наряженной елки, Николь умела другое.
Это будет наше первое совместное Рождество. Первый раз, когда мои родители увидят Николь, которую я выбрал вместо Дженнифер, одобренную моими родителями.
За иллюминатором тянулась серая облачность над Огайо, плотная, без единого просвета. Я допил остывший кофе и закрыл глаза.
Я успел домой к вечеру двадцать второго. Родители должны быть завтра, двадцать третьего, под вечер, приехать на «Форде Гэлакси» шестьдесят девятого года, проделав длинный путь за двенадцать часов из Кливленда. Отец, как всегда, вел сам всю дорогу, не доверяя руль никому.
Весь день перед их приездом мы с Николь украшали дом.
Это получилось само собой. Утром двадцать третьего она вытащила из кладовки две картонные коробки. Купила, пока меня не было, в магазине «Вулворт» в Фэрфаксе, и мы развернули их на полу гостиной. Внутри лежало все, что нужно чтобы преобразить дом к Рождеству.