По радио пел хор. За окном на поле лежал снег, тихо светились огни на трассе, вся пригородная Вирджиния готовилась к празднику.
«Форд Гэлакси» свернул на подъездную дорогу к вечеру двадцать третьего, я с крыльца увидел привязанную к крыше ель, отец вез ее из Кливленда. Двенадцать часов за рулем, и ель колыхалась сверху, прихваченная бечевкой крест-накрест через весь салон в открытые окна.
Уолтер Митчелл выбрался из машины первым, высокий, с меня ростом, с широкими плечами, но уже с отяжелевшим животом, как у типичного механика к пятидесяти с лишним. Его руки выдавали профессию, широкие, в застарелых мозолях, с темной каймой машинного масла у основания ногтей, которую не отмыть никаким мылом. Он пожал мне руку скупым, твердым движением, без лишних приветствий.
— Долго ехал? — спросил я.
— Двенадцать часов. Снег под Питтсбургом. — Он повел плечами, разминая спину. — Дорога как дорога.
Мать выбралась следом, невысокая, полная, в драповом пальто с меховым воротником из «Монтгомери Уорд». В руках, обернутая кухонным полотенцем, чтоб не остыла в дороге, кастрюля с тыквенным пирогом. Она везла этот пирог двенадцать часов через два штата, отдать его сразу не могла, пронесла мимо меня прямо на кухню.
Кэрол приехала почти одновременно с ними, поездом из Колумбуса, молодая, шумная, любопытная, с рюкзаком «Джанспорт» за плечом и кассетой Карли Саймон, торчащей из кармана куртки. Она уже успела с нами поздороваться и теперь выскочила на крыльцо встречать родителей.
Трудными вышли только первые пять минут. Не оттого, что кто-то сказал грубость, просто мать вошла в прихожую, шагнула в гостиную, прошла дальше в поисках кухни, забрала в оружейную комнату и остановилась.
Вдоль длинной стены стоял стеллаж с серебристыми кофрами «Халлибертон», над ним держатели «Дан-Уэб», и на крюках, на виду, «Смит-Вессон» сорок четвертого «Магнум» и короткий «Кольт Детектив Спешиал». Под цветными рождественскими огнями и мишурой это смотрелось слишком веселыми украшениями к Рождеству в жилой комнате.
Элен застыла на мгновение. Просто остановилась с кастрюлей в руках и не нашлась что сказать.
Уолтер вошел следом. Посмотрел на стеллаж, перевел взгляд на держатели и револьверы. Потом на Николь.
Она стояла у кухонной двери, в джинсах и темно-синем свитере, взгляд прямой. Она не оправдывалась и не натянула на лицо слишком широкую улыбку. Просто стояла и спокойно глядела в ответ.
Уолтер снова перевел взгляд на кофры. Помолчал и спросил:
— Это «Ремингтон 870»? — он кивнул на открытый кофр на нижней полке.
— Да, — ответила Николь.
— Какой калибр?
— Двенадцатый.
Уолтер медленно кивнул.
— Хорошее ружье.
Элен посмотрела на мужа. Отец уже стягивал пальто, вешал его на крючок у двери, и таким образом молчаливо дал знать, что признает дом моим, а его хозяйку тоже.
Пусть и не такой, какую они ожидали увидеть. Они наверное думали будет кто-то вроде Дженнифер, типичная домохозяйка. Но то, что отец признал Николь, сразу разрядило обстановку. Градус напряжения в прихожей спал почти до нуля.
В этот момент из кухни выкатились доберманы, оба разом, скользя лапами по линолеуму, не вписавшись в поворот. Кэрол ахнула, присела на корточки и раскинула руки:
— О господи, щенки!
Брут прыгнул к ней немедленно, повалился набок и подставил живот. А Кассия, села перед отцом и уставилась на него снизу вверх с дотошной сосредоточенностью.
Уолтер посмотрел на нее, затем присел и протянул широкую мозолистую ладонь. Кассия обнюхала палец, подумала и лизнула.
Уолтер усмехнулся, впервые с момента приезда.
— Доберманы, — сказал он, поднимаясь и потрепав Кассию за мягкое ухо. — Серьезные собаки. — Глянул на Николь, и в глазах у него мелькнуло одобрение. — Правильный выбор.
Ель вносили вдвоем с отцом. Высотой семь футов, тяжелая, с осыпающимися иголками, пахнущая морозом и смолой. Установили в угол гостиной, под низ красно-зеленую металлическую крестовину, выровняли на глаз.
Отец отходил, щурился, командовал «влево чуть», пока ствол не встал по отвесу. Только тогда завинтил лапы крестовины.
Тут пригодилось все, что мы с Николь развесили накануне. Гирлянду лампочек «Дженерал Электрик» пустили по веткам первой.
Отец распутывал провод и проверял каждую лампочку на язык, по старой привычке, отыскивая перегоревшие. Потом пошли стеклянные шары «Шайни Брайт», мишура, и наконец «дождик», прядь за прядью, и Кэрол вешала его горстями, а Николь, поправляла за ней следом, ровно, по нитке.