Ковер «Монтгомери Уорд», плотный, темно-зеленый, без следов талой воды, без вмятин чужой обуви. Вошедший с улицы оставил бы и то и другое, мокрые подошвы, снег с протекторов, рисунок шага.
Здесь не было ничего, кроме ровного ворса. В эту комнату за день входили максимум двое-трое.
Значит, в кабинет никто не забирался через окно. Скорее всего, чертежи еще не ушли наружу.
Я посмотрел в окно еще раз, за стеклом стояла плотная стена метели. В такую погоду тот, кто унес пакет с двадцатью пятью миллиметрами пленки, оставил бы в саду борозду, как от плуга.
Чертежи еще в доме.
Сейф «Мосслер» стоял в углу за книжной полкой, небольшой, корпоративный, с комбинированным замком и хромированной ручкой. Код, по словам Прескотта, знал только он.
Я подвел лампу сбоку и посмотрел на ручку при косом свете. На хроме у основания ручки и на ее закруглениях виднелась тонкая пленка кожного жира, обычная картина для предмета, к которому прикасались руки, это смазанные или сухие следы.
Несколько отпечатков накладывались друг на друга, мутные, нечитаемые на глаз. Но они были.
Я повернулся к Кэрол, державшейся у двери.
— У Прескотта в холле в праздничной гирлянде висела фиолетовая лампочка, ты заметила? — спросил я. — «Черный свет», ультрафиолет, иногда вешают для эффекта свечения. Вынь ее и принеси сюда. Только аккуратно, лампочка горячая.
Кэрол посмотрела на меня, открыла было рот, но ничего не сказала, кивнула и вышла.
Пока ее не было, я подошел к стакану с карандашами на столе Прескотта, вынул «Диксон Тикондерога», обычный желтый карандаш, твердость номер два, с черной полоской у наконечника, такой можно найти столе у каждого инженера и школьника Америки.
Достал перочинный нож. Над чистым листом писчей бумаги аккуратно состругал грифель, собирая мелкий, ровный угольный порошок в горку. Графит родной брат типографской краски, на хроме липнет к любому следу жира.
Высыпал щепоть порошка в ладонь, поднес к ручке сейфа, легкими движениями ваты с тампона, который тоже нашел на столе, припудрил поверхность. Потом мягко сдул лишнее.
Вскоре Кэрол вернулась с короткой ультрафиолетовой лампочкой «Нома», выкрутила из праздничной гирлянды в холле, обернув руку платком, чтоб не обжечься. Я вывернул лампу из настольной «Люксо», вкрутил «Нома» и щелкнул выключателем верхнего света.
В фиолетовой полутьме хромированная ручка словно ожила.
На ней проступили три отпечатка, указательный и большой пальцы и часть ладони. Маленькая ладонь, явно не мужская, подушечки узкие, и сами линии тоньше, чем оставила бы рука Прескотта или, скажем, его брата.
Прескотт молча смотрел из дверного проема на светящиеся отпечатки. Потом сказал тихо, спокойно, без тени удивления, будто признаваясь сам себе в том, чего не хотел видеть:
— Это наверняка Сюзан.
Николь стояла у косяка. Она наблюдала все что я сделал, от начала до конца, не сказав ни слова. Когда я поднял взгляд, она чуть кивнула.
Я вернулся в гостиную. За столом все сидели не шевелясь, никто не решался ни заговорить, ни выйти.
Преподобный Хоторн смотрел в скатерть. Артур теребил незажженную сигарету. Бернис не дышала. Маргарет все так же держала руки сложенными.
Сюзан сидела прямо. Лицо у нее было спокойное, только две красные точки на скулах выдавали, что́ ей стоит это спокойствие. Я не сел. Подошел к елке и остановился рядом.
— Сюзан, вы не могли бы зайти в кабинет?
Она подняла глаза, встала и пошла ко мне. Но перед этим, не выдержав, на одно мгновение перевела взгляд, но не на меня, а в другую сторону.
На елку.
Одно движение глаз. Быстрое, непроизвольное.
Мы зашли в кабинет. Я плотно закрыл дверь. Сюзан уселась на стул.
— Машины у вас нет. Вы пришли сюда на ужин, за окном метель, под окнами свежий снег без единого следа. Вынести что-нибудь из этого дома незаметно сейчас невозможно. — Я говорил ровно, без обвинительной интонации, никого не пугая. — Скажите мне, где то что вы взяли, и разговор закончится здесь. Если я звоню в дежурную часть Бюро, приедут другие люди, и разговор будет иной. Только продолжится не в этой гостиной.
Сюзан молчала и смотрела на скатерть. Тогда я вышел из кабинета и подошел к дереву. Нижние шары легкие, одинаковые, из магазина «Шайни Брайт».
Я снял первый, затем второй, потряс у уха. Пустые, как и положено.
Взял другие висевшие повыше. Эти шары тяжелее, старинные, выдутые вручную, со стенками потолще.
Я снимал по одному, взвешивал в ладони и возвращал на место. На уровне моего плеча, чуть правее середины, висел шар из толстого темно-красного стекла, с чуть неравномерным блеском. Заметно тяжелее соседей по тому же ряду.