— Вы преподавали в Военном колледже в Карлайле, — начал я нейтрально. — С шестьдесят третьего по шестьдесят седьмой.
— Военную историю и доктрину. Совершенно верно.
— В те же годы там преподавал полковник Ройтер.
— Эдвин Ройтер. — Он кивнул. — Да. Кафедра была небольшая. Мы хорошо знали друг друга.
— Вы поддерживали связь после Карлайла?
— До его смерти. Изредка. Письма, иногда телефон. — Он чуть наклонил голову. — Эдвин умер в феврале прошлого года. Сердце. Полагаю, вам это известно, иначе вы не сидели бы в моем кресле.
— Да так и есть. — Я выдержал паузу. Он не отвел взгляда. — Вы читаете «Журнал классической военной истории».
— Подписчик с шестьдесят восьмого года. С отставки. — Сухая тень в уголке рта, без улыбки. — В отставке появляется время читать то, на что его не хватало на службе.
— Тогда вы наверняка читали статью Ройтера. Семьдесят первый год, о связывании пленных у Вегеция.
— Разумеется. Эдвин прислал мне оттиск еще до выхода номера. — Олридж повел рукой в сторону шкафа, где стояли книги. — Вегеций мой давний интерес, агент Митчелл. Эдвин это знал. Мы не раз обсуждали с ним именно этот пассаж. Прикладная сторона римской дисциплины, то, как армия обходилась с захваченными, говорит о цивилизации больше, чем ее храмы.
Он сказал это спокойно, тоном лектора, без тени настороженности, будто я пришел записаться к нему на семинар.
— Вы знали Уолтера Принса? — спросил я. — Торговца монетами с Висконсин-авеню.
— Лично нет. — Ни паузы, ни запинки. — Бывал в его магазине дважды. Покупал монеты. У него был хороший товар и честная цена, что среди дилеров встречается реже, чем хотелось бы. — Он чуть склонил голову. — Я слышал, он тоже умер. На прошлой неделе. Об этом писали в газетах.
— Да, мы опрашиваем всех с кем он был знаком, — подтвердил я.
— Скверная история, судя по газетам. — Олридж смотрел на меня ровно. — Хотя газеты, как обычно, больше намекали, чем сообщали. — Он позволил паузе повиснуть ровно настолько, насколько хотел, и добавил: — Латынь вам, надо полагать, без надобности, агент Митчелл. В вашем ремесле изъясняются на других языках.
— Иногда хватает и английского, — сказал я.
— Английского хватает на признание. — Сухая складка снова тронула угол его рта. — На понимание редко.
Я задал еще несколько вопросов. Где он был в ночь убийства Принса, он был конечно же, дома один, читал. Подтвердить некому, сказал он без тени беспокойства.
Как часто бывает в Джорджтауне? Держит ли связь с кем-то из карлайлского круга? Он отвечал на все ровно, точно, без единого лишнего слова, не уточняя детали и не растекаясь, как человек, который двадцать лет вел протоколы, готовил доклады и знал цену каждому произнесенному слову.
Через сорок минут я поднялся.
— Спасибо, что уделили время, подполковник.
— Не за что. — Он встал вместе со мной, и сам проводил меня к двери. — Надеюсь, я был полезен. Хотя подозреваю, что вы приходили не за пользой, а за впечатлением. — Он открыл дверь, и в прихожую потянуло холодом. — Каким-то впечатлением, надеюсь, обзавелись.
— Доброго вечера, — сказал я.
— Доброго вечера, агент. — Он стоял в дверном проеме, на фоне теплого света лампы за спиной. — Осторожнее на дорожке. Подмерзает к вечеру. Зимой опасно агент, можно поскользнуться на льду и разбить голову.
Дверь закрылась за мной мягко, без стука. Щелкнул замок.
Я дошел до машины, сел, завел мотор, включил печку, но трогать не стал. Достал блокнот и записал, пункт за пунктом, пока все стояло перед глазами.
Олридж не спросил, зачем я пришел. Человек, к которому без предупреждения является агент ФБР, спрашивает, что случилось и в чем дело.
Он впустил меня так, будто знал, что я приду. Он сам, без нажима, выложил все связи, которые я ехал вытягивать клещами: Ройтер, Карлайл, статья, Принс, монеты.
Не защищался, не прятался, наоборот преподнес все на блюдечке. Так не держится тот, кому есть что скрывать.
Это поведение человека, который заранее решил, что именно покажет. Как вымыли хлоркой пол вокруг помоста и оставили на виду только то, что хотели оставить.
Я закрыл блокнот и посмотрел на дом, темно-синюю «Импалу» перед входом, нровную стену самшита и на свет в окне гостиной. За шторой не двигалась ни одна тень.
Олридж не подошел проводить меня взглядом и не отдернул занавеску. Сидел внутри как мышь.
Он не удивился ни на секунду. Я включил передачу.
Вскоре «Импала» осталась позади, дом уплыл за голые клены, и в зеркале еще держалось теплое желтое окно, за которым прямой седой человек сидел над раскрытой латынью и не глядел мне вслед.
Личное дело Олриджа пришло из Сент-Луиса через день после моего визита.