Семья тоже выстроена под публичный образ. Жена, Анна Холт, в девичестве Лангфорд, из старой бостонской семьи, мать троих детей, попечитель Национальной картинной галереи.
Старший сын выпускник Принстона, на государственной службе, второй сын врач в Балтиморе, дочь учится в Уэллсли. Дом в Джорджтауне на О-стрит, кирпичный, девятнадцатого века, три этажа, въезд во двор. Жена держала открытые приемы по средам.
Никаких судимостей. Ни одного публичного скандала. Ни единой газетной строчки в тоне, отличном от ровного уважения.
На фотографиях в светской хронике всегда в темном костюме, гладко выбрит, седые волосы аккуратно зачесаны, легкая усмешка одним углом рта, рука на спинке стула жены. Человек-тефлон. Все, что брошено грязного в его сторону за тридцать лет публичной жизни, соскользнуло, не оставив пятна или жирной полосы.
Я разложил на столе перед собой все, что собрал, и долго смотрел.
Холт не Олридж. Тот офицер, предположительно исполнитель среднего звена, посредник, который отвечал за отношения с картелем, наемниками и заказчиками. Олридж читал Вегеция и вязал римские узлы.
А вот Холт не вязал узлов. Он сидел в клубе «Космос» и обедал с теми, чьи имена не говорят вслух. Он на ступень выше, на том уровне, до которого не добрался Стэнтон и про который Стэнтон говорил Агилере, что выше он не знает и не хочет знать.
И при всем этом Холт не мог быть на самом верху.
Я перебирал его биографию снова и снова, разыскивая его руководителя. Но картина выходила однозначная.
Холт тоже крупный узел связи в структуре Реестра, но далеко не последний. Связной первого круга.
Тот, кто переводит распоряжения сверху и запускает деятельность посредников. Тот, через кого проходят счета. Над ним был еще один уровень, те, кому он передавал отчеты и от кого получал указания. И вот их имен в открытых картотеках не было.
Их я мог увидеть только так следя за Холтом и подсматривая, с кем он встречается в нерабочее время и где это происходит.
Я поехал к «Космосу» один, в личное время, без санкции и без рапорта Томпсону. Я уже много раз нарушил процедуру.
Служебный «Плимут Фьюри», на котором я ездил по работе, теперь стоял у Бюро недвижимый, с пулевыми отверстиями в корпусе, свою машину я брать не мог. Пришлось взять другую служебную машину, старенький но прочный Форд.
Но я больше не полагался на удачу. На пассажирском сиденье под пиджаком лежал «Смит-Вессон» тридцать восьмого калибра, в подмышечной кобуре «Бианки». Во внутреннем кармане пальто короткий «Кольт Детектив Спешиал», такой же, как у Бернса в наплечной кобуре, тот самый запасной, что висел у меня дома на крюке.
Два пистолета, шестьдесят запасных патронов россыпью во внутреннем кармане и в перчаточном ящике. Перед выездом Николь сама проверила оружие, осмотрела барабаны, дослала патроны, провернула, поставила курки на боевые упоры мягко, как умела только она. Сказала только одно: «Я не хочу чтобы когда на тебя снова устроят охоту, ты остался без припасов».
Я обещал что не допущу такого.
«Космос» стоял на Массачусетс-авеню, в районе посольств. Большой особняк во французском стиле, фасад в три этажа, мансарда, по фронтону резные карнизы, высокие окна, в каждом горел мягкий свет, желтоватый и оранжерейный, как полагается частному клубу в зимний вечер.
У подъезда две каменные тумбы, узкая чугунная ограда, тяжелые двери под полукруглым козырьком, у дверей швейцар в темном пальто и фуражке. Подъездная дорожка короткая, машины подъезжают, высаживают пассажиров и отъезжают на боковую улицу, где паркуются под фонарями.
Я заранее проехал квартал, нашел место для наблюдения. На противоположной стороне Массачусетс-авеню, наискось от входа, стояла гигантская и темная католическая церковь Святого Матвея с куполом.
У боковой стены, под нависающим карнизом, оказалась узкая полоса, где можно было поставить машину так, чтоб не попадать в свет уличных фонарей и при этом отчетливо видеть подъезд клуба. Идеальная точка для слежки.
Я подъехал в семь, заглушил мотор и устроился поудобнее на сиденье. Пиджак на колено, фотоаппарат «Никон Ф2» с длиннофокусным «Никкор» триста миллиметров в руках наготове.
Объектив тяжелый, фунта три весу, со штативным кольцом, я укрепил его на полусамодельном подоконном упоре из свернутого пальто, оперев в раму открытого на дюйм бокового окна. Пленка «Кодак Три-Икс», с шестьсот четвертой чувствительностью при форсированной проявке даст мне четкие лица даже при оранжерейном свете подъезда.
Вторник, без четверти восемь вечера, Вашингтон в январе. Сухой, ровный мороз, термометр под тридцать по Фаренгейту, ни ветра, ни снега.