Я уже сидел в кровати.
— Кто жертва?
— Дэниел Форрест, сорок четыре года, старший финансовый аналитик аппарата Комитета по переизбранию президента. — Пауза. — Да-да, того самого. Ты услышал правильно. Это уже второй человек из их финансового отдела за месяц. Только этот не упал с лестницы.
Я закрыл глаза. Ну вот, недолго пришлось ждать.
— Дэйв уже едет к тебе, — сказал Томпсон. — Я звонил ему до тебя. Он будет минут через сорок. Чен на месте, его подняли тоже. Я тебя жду с докладом завтра в первой половине. Если можешь, до восьми утра.
— Понял, сэр.
— И, Митчелл.
— Да.
— Поаккуратнее там. Будь готов, что они следят за тобой. Это не просто так все случилось. Я не знаю, для чего все это, но что-то там происходит особенное, раз они убили уже третьего таким об образом.
Он отключился не прощаясь.
Я положил трубку на рычаг и посидел секунду на краю кровати. Николь не зажигала свет, лежала и слушала. По выражению моего лица и обрывку разговора она уже поняла что случилось.
— Кто на этот раз? — спросила тихо.
— Опять из сенатского комитета.
— Давай собирайся, — сказала она и встала, не зажигая лампы. — Я приготовлю тебе кофе.
К моменту, когда фары «Плимута» Дэйва легли на гравий нашей подъездной дороги, я уже был одет и обут, стоял с двумя револьверами под пальто.
В термосе у меня плескался горячий кофе Николь. Брут проводил меня до крыльца и сел смотреть, как я уезжаю.
Дэйв молчал почти всю дорогу. И я молчал.
Мы выехали из Фэрфакса по темной Роут-50, через Ки-бридж, потом по набережной мимо Уотергейтского комплекса, темного в этот час, проехали Кеннеди-центр и ушли на юг, через мост Каскадия, в юго-западный сектор Вашингтона. Эту часть города в семьдесят втором году не любил никто.
Когда-то здесь жили чернокожие рабочие, в пятидесятые район снесли под программу обновления, потом построили правительственные здания и пустыри между ними, а полосу вдоль канала Анакостия так и не успели застроить. Она лежала ничейной землей, всюду брошенные довоенные пакгаузы и склады, к которым подходили рельсы старой грузовой ветки, давно уже не действующей.
«Плимут» прошел через пустой район. Здания темные, ни одной живой витрины, на углу мигал желтым светом неработающий светофор.
С Саут-Кэпитол-стрит мы съехали на Эм-стрит и поехали вдоль воды. Канал Анакостия в этой части мутный и медленный, в декабре-январе кое-где затягивается тонкой коркой льда у берегов.
На той стороне канала, на левом берегу, темнел Военно-морской двор, редкие фонари его территории отражались в воде дрожащими столбиками.
— Холт сидит сейчас дома, — сказал Дэйв в темноту, не глядя на меня. — Или у любовницы. А может в клубе пьет коньяк. Он точно не был на этом складе.
Я уже рассказывал ему про Холта. Только ему.
— Точно не на этом, — согласился я. — Этот тип людей сюда сам не ездит.
— Я веду к тому, — Дэйв повернул на грунтовку, ведущую к складскому кварталу, — что мы сейчас опять собираем следы исполнителей. А Холт пьет коньяк.
— Ничего это до поры до времени.
— Надеюсь что так, — повторил Дэйв. — Когда ты поговоришь с Томпсоном и возьмешь ублюдка? Долго это будет продолжаться?
Я так и не успел проявить пленку и распечатать фотографии снимков встречи в «Космос-клубе». Я еще подумаю, когда отдать их Томпсону.
Надо решить кому именно отдавать. Я уже вспомнил всех на фото. Старший агент на встрече это Гордон Финч, заместитель руководителя направления контрразведки, четвертый этаж.
У него допуск ко всему, что идет наверх. Если я отдам снимки неправильному человеку, через пару минут об этом будет знать сам Холт и остальные люди из Реестра.
Поэтому я промолчал.
Грунтовка кончилась у пакгаузного двора, заваленного ржавыми бочками и поломанными поддонами. У ворот склада стояли две патрульные машины округа Колумбия с включенными мигалками и фургон криминалистической группы.
Желтая лента поперек ворот. Я разглядел в дальнем углу двора Чена, он уже разгружал свой ящик с инструментами под фонариком в руках одного из техников. У ворот, потирая руки от мороза, стоял немолодой коп с термосом
Он поднял трубку, увидев нас и махнул нам.
— Вы Митчелл? Идите. Там уже все ваши прибыли. — Он помолчал. — Я тридцать лет на службе, но такого не видел.
— Вы туда не заходили?
— Я заглянул и вышел. — Он отхлебнул из термоса. — Я в этом ничего не понимаю. Это уже ваша головная боль.
Мы прошли через ворота.
Склад был кирпичный, довоенный, длинный, с высокими прямоугольными окнами под самой крышей, большая часть стекол давно выбита, и в провалах виднелось темное январское небо.