Следующая папка «Согласование». Внутри переписка с подрядчиками, утвержденные сметы рекламной кампании, авансовые ведомости. Тоже сфотографировал быстро, по две страницы зараз для общего фона, не вчитываясь.
Затем серая папка, без ярлычка, самая загадочная.
Я раскрыл ее на середине стола.
В ней лежали ксерокопии. Документы с шапкой, которую я узнал мгновенно: «United States Senate, Select Committee on Presidential Campaign Activities». Комиссия Эрвина.
Сенатская комиссия, второй месяц параллельно с прокуратурой ведущая собственное расследование Уотергейта. Их фирменный бланк, синяя печать в углу, штамп «РАБОЧИЙ МАТЕРИАЛ».
Внутри три сшивки ксерокопий. Банковские документы, такие же, какие у Форреста лежали в «к проверке», только с штампом комиссии. Аналитические записки.
Списки контрагентов комитета с пометками комиссии «требует уточнения». Все копии. И на полях этих копий отдельные пометки Форреста, теми же тонкими карандашными пометками.
Форрест передавал документы комиссии. Делал ксерокопии, отдавал их следователям и оставлял у себя дубликаты с пометками.
Каждый экземпляр оставался под двойным контролем, то что есть у комиссии, имелось и него. Педантичность системного человека, который не умел работать иначе.
Эта педантичность его и убила.
Я отщелкал содержимое серой папки страница за страницей. Двадцать кадров.
Потом закрыл ее и положил ровно на ту же стопку, в том же положении, в каком взял. На всякий случай.
Перешел к блокноту в коричневом переплете. Открыл с конца, там у методичных людей последняя запись.
Позавчерашняя дата. День убийства. Запись короткая, одна строчка:
«Встр. К. в 19:00, обычн. место».
Что за инициал? Обычное место.
Форрест собирался встретиться с кем-то по фамилии или имени на букву К. в семь вечера, в месте, которое они оба знали. До этой встречи он не дошел, его взяли где-то по дороге.
Я сфотографировал и эту страницу, и предыдущие десять, чтоб видеть рисунок встреч за последние недели. Закрыл блокнот и положил поверх промокателя.
Поднялся.
В кабинете я провел двадцать восемь минут.
Я надел пальто и открыл дверь. Памела подняла голову.
— Спасибо, мисс Хьюз. Если кто-то из руководства будет спрашивать, скажите, что агент Бюро провел общий осмотр кабинета. Ничего не забирал.
— Хорошо.
— И, мисс Хьюз. Если вам станет страшно, позвоните по этому номеру. — Я положил на ее стол карточку с номером Дэйва. — Это сотрудник Бюро, он сможет помочь.
Она посмотрела на меня и кивнула, не задавая вопросов.
Из Комитета я поехал прямо к Капитолию.
Массивное здание Сената стояло на Конститьюшн-авеню, в гранитном цоколе, с пятью этажами, со ступенями, поднимающимися с обеих сторон. У главного входа стоял охранник Капитолийской полиции в синей форменной куртке, со значком и с табельным «Кольтом».
Я раскрыл удостоверение, расписался в журнале посещений на стойке. Дата, время, имя, организация ФБР. В графу «к кому» вписал: «Аппарат избранной комиссии Сената по президентским кампаниям, Коллинз С.».
Охранник прочел, поднял трубку внутреннего телефона и набрал короткий номер.
— К аппарату комиссии Эрвина агент Митчелл, Бюро. Принимаете?
Голос на той стороне что-то коротко пролаял. Охранник кивнул.
— Третий этаж, восточное крыло. Кабинет триста сорок два.
Я поднялся пешком, лифты в этой части здания работали медленно, и в холле уже стояли четверо журналистов с блокнотами, ожидавшие своей очереди в зал слушаний этажом выше. Я прошел мимо них, не глядя на лица, стараясь не привлекать внимания.
В коридоре третьего этажа стоял тот особый запах, который держится в старых правительственных зданиях, нагретой бумаги, мастики для паркета и пыли с тяжелых портьер. Двери с матовыми стеклами, латунные таблички, на одной из них было написано «Аппарат специального комитета Сената». Постучал и вошел.
Аппарат комиссии Эрвина занимал три смежные комнаты, и в них было тесно. Столы, заваленные бумагами в огромном количестве, судя по всему люди не выходили отсюда неделями.
Стопки коробок с папками вдоль стен. Стенды с прикнопленными к ним стенограммами, фотографиями, газетными вырезками.
На одной из стен большая разлинованная доска от руки с фамилиями и стрелками между ними, как схема взаимосвязей. Я скользнул по ней взглядом, не задерживаясь, но успел отметить, что фамилии Холта на доске не было.
В дальнем углу, у окна, выходящего на Конститьюшн-авеню, за столом сидел молодой человек лет тридцати, в рубашке с закатанными рукавами и ослабленным галстуком. На столе перед ним стояли три пепельницы, две полные окурков, одна свежая, с тлеющим «Мальборо».