Я молчал.
— Сейчас эта фотография твой конец, а не их, — сказал Томпсон. — Покажешь рано и сам вложишь им в руки оружие против тебя. Пока что спрячь. Придет день, когда у тебя будет что приложить к этим фотографиям: счета, показания, свидетель, который доживет до суда, вот тогда и достанешь. Сейчас не надо.
Я убрал конверт во внутренний карман.
— А что делать с Харрисом?
— С Харрисом ты будешь вежлив, краток и честен ровно настолько, насколько обязан. — Томпсон взял карандаш «Тикондерога», повертел, не стуча. — Не ври ему, он почует ложь за милю. Но и не помогай ему. На каждый пункт нарушений у тебя есть служебное обоснование: оперативная необходимость, угроза жизни свидетеля, действия по горячим следам. Излагай это, сухо и по форме. Ты же любишь излагать складно. Вот и излагай.
— А дело Форреста? Предписание велит мне отдать его.
— А что ты можешь предложить? — Томпсон посмотрел на меня. — Передай куратору все, что он попросит, и не делай ни одного оперативного действия, которое можно зафиксировать. Сделай все красиво для Харриса и Финча. А что ты сделаешь на самом деле, я об этом знать не хочу. — Он помолчал. — И не докладывай мне об этом, понял? Не докладывай.
Я тоже поглядел ему в глаза.
— Почему, сэр?
— Потому что так безопаснее. — Он сказал это ровно, не отводя взгляда. — Для тебя.
Я ничего не ответил.
Есть еще одно обстоятельство, которое я держал при себе и которое не давало мне покоя с самого начала недели. Каждый мой шаг по делу Форреста становился им известен.
Принса убрали после того как я с ним поговорил. Босс отправил меня в Аляску сразу этого.
Колумбийцы ждали меня на дороге, по которой я должен был свернуть. А теперь, через сутки после того как я доложил Томпсону про фабрику «Армор», известь, членские взносы Форреста и мы поговорили про статью Маккея, меня обвинили в процедурных нарушениях.
Как только я докладывал Томпсону, каждый раз что-то происходило.
Может быть, утечка шла из журналов посещений, официальных запросов, из десятка других мест. Финч имел доступ ко всему.
А может быть и нет.
Томпсон сидел напротив, тяжелый, усталый, со своей незажженной сигарой и карандашом, и говорил мне правильные вещи. Все это звучало как совет от человека, который на моей стороне.
Или как совет человека, которому удобно, чтобы я не докладывал. Потому что тогда он сможет честно сказать, что ничего не знал.
Я не знал, что из этого правда.
— Сэр, — сказал я. — Можно вопрос?
— Валяй.
— Откуда Харрис так быстро собрал материал на меня? Некоторые из моих действий знал очень узкий круг коллег.
Томпсон долго смотрел на меня. Тяжелым взглядом.
— Ты на что намекаешь, Митчелл?
— Ни на что, сэр. Спрашиваю.
— Журналы посещений Сената открыты для любого человека. Маккей напечатал статью в газете тиражом полмиллиона. — Томпсон перечислял факты, загибая пальцы. — Финчу не нужен был осведомитель, Митчелл. Ты сам наследил по всему городу. Тебя не сдавали, а просто легко нашли.
Он смотрел на меня, и лицо у него было непроницаемое. Я пока не мог понять по этому лицу ничего.
В этот момент зазвонил телефон, босс снял трубку.
— Слушаю.
В трубке прозвучал сухой женский голос.
— Хорошо, сейчас будет, — ответил Томпсон.
Он положил трубку и посмотрел на меня.
— Это секретарь отдела профессиональной ответственности. Инспектор Харрис просит тебя подойти. Сейчас же. Кабинет триста двенадцать.
Я кивнул и поднялся.
— Вот такой он шустрый. — Томпсон хмыкнул. — Ну иди. И, Митчелл. Помни про движение головой вправо-влево. Сейчас оно тебе очень пригодится.
Я взял конверт со снимками и пошел к двери.
Глава 25
Последний разговор
Кабинет триста двенадцать оказался не кабинетом, а комнатой для слушаний, голой, без единой личной вещи, какие бывают только в тех помещениях, где допрашивают людей.
Стол, три стула, графин с водой и поднос со стаканами, окно с решеткой во двор, портрет директора на стене. Ровный и белый свет от люминесцентных трубок, не оставляющий теней. Под таким неуютно любому, кто сидит не за столом, а перед ним.