— Не получится, — сказал я и вышел.
В обед я вышел из здания пройтись, чтобы проветрить голову на ветру, подумать как быть дальше. Думать сейчас было о чем.
Я отправился по Пенсильвания-авеню в сторону Молла, потом свернул на Конститьюшн. Январский полдень стоял серый, низкий, тротуары в мокрой слякоти, с Потомака тянул сырой и стылый ветер.
На Конститьюшн меня нагнал человек. Не окликнул и не остановил, просто пошел рядом, в ногу со мной, как идут со старым знакомым.
Я повернул голову. Это оказался Финч. Заместитель директора по контрразведке, пятьдесят семь лет, тот самый, чьей снимок лежал у меня во внутреннем кармане.
Темно-серое пальто «Честерфилд» с бархатным воротником, шляпа «Стетсон», ботинки начищены до зеркала, несмотря на грязь под ногами.
Я не сбавил шаг. Финч тоже. Мы прошли молча целый квартал, два человека на прогулке, со стороны не на что и взглянуть.
— Холодно сегодня, — сказал он наконец.
Я промолчал.
— Я слышал про ваше дело. — Опять молчание. — Весьма печально, что так получилось.
Я смотрел вперед, на серую ленту Отражающего бассейна, открывшуюся между голых деревьев.
— Опасная у нас профессия, Митчелл, — сказал Финч спокойно, ровным голосом, без тени угрозы. — Я говорю о физической стороне. Люди воображают, что укрыты в кабинете, закрывшись в бумаги, попивая кофе из автомата. А на деле очень опасная. Особенно для человека, который работает один. Вдали от Вашингтона.
Он дошел до парапета над бассейном и остановился. Поглядел на воду, серую и неподвижную, с тонкой коркой льда у берегов. Не спеша снял правую перчатку.
Я остановился рядом и повернулся к нему. Он беззлобно посмотрел на меня, как человек, сообщающий прогноз погоды на завтра.
— Будьте осторожны, — сказал он. — Это все, что я хотел вам сказать.
Я смотрел ему в глаза. Он выдержал взгляд секунды три. Потом кивнул, надел перчатку обратно и пошел в сторону Конститьюшн-авеню, не оборачиваясь, ровным шагом человека, у которого все идет по плану.
Я остался у парапета. Ветер с Потомака пробирал сквозь пальто. По серой воде не пробегало ни морщинки.
По итогам расследования меня не уволили. Просто перевели из Вашингтона в другой город.
Перевод подписали через три дня. За это время я передал назначенному куратору все, что он попросил, папки, копии и описи, не сделав ни одного оперативного шага, который можно было бы зафиксировать.
Спрингфилд, штат Миссури. Районный полевой офис, три агента, глухая середина страны в тысяче миль от Вашингтона.
Звание специального агента снято «до завершения внутреннего расследования», формулировка без срока, а значит, навсегда, потому что завершать это расследование наверху было некому да и незачем. Явиться на новое место службы надо через два дня и сразу выйти на работу.
Томпсон вызвал меня в последний раз накануне отъезда.
Он стоял у окна, спиной к двери. Карандаш «Тикондерога» лежал на столе нетронутый, босс его не взял, это случилось впервые за долгое время. Когда он стучал карандашом, он был раздражен.
Когда держал его неподвижно, слушал всерьез. А когда не брал вовсе, это значило, что говорить, в сущности, не о чем.
— Дело Форреста передается Моррису, — сказал он, не оборачиваясь. — Дело Холта закрыто за недостатком оснований для ордера. Бернс и Стивенс уходят в прокуратуру как изолированный эпизод, убийство по найму, исполнитель и посредник и ни слова про организованную структуру за ними. Чисто и аккуратно. Как они любят.
— Моррис похоронит дело Форреста через три недели, — сказал я.
— Через две, я думаю. — Томпсон смотрел в окно. — Моррис человек исполнительный. Тянуть с тем, что велено закопать, он не станет.
— Скоро будет новое убийство. Замаскированное под несчастный случай. И не одно. Через неделю-другую после того, как я уеду. Они продолжат подчищать всех, кто способен вывести Уотергейт на их структуру. Пока скандал гремит на первых полосах, лучшего прикрытия им не найти.
— Знаю, — сказал Томпсон.
— Вы пока что не сможете остановить это.
Он молчал. Смотрел в окно, за которым лежал серый январский Вашингтон, голые деревья на Пенсильвания-авеню, низкое небо, неподвижный кран над недостроенным зданием Бюро через квартал.
Потом повернулся.
— Митчелл. — Он посмотрел на меня. — Все, что ты собрал за это время, никуда не пропало. Осталось у тебя в памяти. Это единственный архив, который нельзя изъять по ордеру, передать Моррису или закрыть за недостатком оснований. Они забрали папки, а это не заберут. — Он помолчал. — Запомни, Спрингфилд это не конец.
Я взял со стола папку, которую обязан забрать с собой, копию приказа о переводе, все, что мне оставили после восьми месяцев работы. Посмотрел на Томпсона.