— Сказала, что хочет прогуляться… — растерянно произнес он. — Одна…
— И вы ее отпустили, такую расстроенную! — брякнула эта нахалка. Как будто сама не имела к тети-Светиному расстройству никакого отношения, а мы, напротив, были виновны в нем целиком!
Я уже хотела привести Светку в чувство и даже открыла для этого рот, но девчонка успела метнуться в прихожую и начала натягивать на себя платок и пальто.
— Ты куда? — начала я все же свой монолог. Но тут же и закончила. Потому что Володя, уже сидевший рядом, тихонечко тронул меня под столом ногой: мол, замолчи, дорогая, так надо… Я и замолчала.
— Я пойду поищу маму! — сказала Светка все еще прерывающимся голосом. — Там же холодрыга, а она без шапки ходит… Пойду!
Никто ей больше ничего не сказал, и она убежала, хлопнув дверью. Я посмотрела на Родионова и сочла необходимым ему улыбнуться — ободряюще. А Володя довершил процесс.
— Пусть пообщаются, — сказал он. — Сейчас это будет очень кстати!
И мы с Родионовым ему тут же поверили!
Светлана
То, что ноги почему-то понесли меня в сторону Выхина, я сообразила не сразу, а уже когда добралась до популярного в наших местах магазина «Океан», успев по дороге замерзнуть… Не помню, когда у меня в последний раз было до такой степени погано на душе, как сейчас, и почему вообще могло получиться, что ситуация сложилась так, а не иначе? Я имею в виду — и с Родионовым, и со Светкой… Неужели такова плата за минуту слабости, за одну-единственную ночь, проведенную с Виталькой? Жизнь, во всяком случае моя, как военная тропа: шаг в сторону — и натыкаешься на мину…
Я огляделась по сторонам и подняла воротник дубленки, потом снова побрела вперед. Вокруг сновали люди. Ранние, уже совсем зимние сумерки опускались с хмурых, бессолнечных небес. Суета у всех была наверняка предпраздничная, ведь до Нового года оставались считанные недели… Когда же в последний раз я испытывала ощущение праздника, радостное волнение от сознания его приближения?
Идти дальше расхотелось, и я присела на какой-то пустой прилавочек возле палаток — неподалеку от троллейбусной остановки. Так когда?..
Бывают минуты — вся твоя жизнь, со всеми перипетиями судьбы, вдруг за считанные мгновения проходит перед мысленным взглядом, как будто сидишь в кинотеатре, просматривая кем-то отснятую о тебе ленту. Детство… Отрочество… Юность… Молодость… А дальше, наверное, следует обозначить очередную часть этой ленты как «Зрелые годы» и — финал: старость… Каким он, этот финал, будет? Кем буду я в тот момент, когда разорву, наконец, финишную ленточку?.. Старшим советником юстиции, как Грифель, и только? Или, тоже «только», матерью взрослой уже Светланки, которой вряд ли буду тогда необходима так же остро, как сейчас?.. И все это, вместе взятое, называется одним-единственным словом: несвобода. Несвобода, которая является принадлежностью любой человеческой жизни, но, если можно так выразиться, ее качество, степень и суть каждый из нас вправе выбрать сам. Именно это и называется «свободой воли»… Которой в данный момент и пытается меня лишить мое неразумное, беспомощное дитя…
Мне было до безумия жаль Светланку, но я понимала, что, даже будучи самой любящей на свете матерью, не смею и не должна вот так, легко и просто, дарить ей высшее право, данное мне, человеку… Есть в этой жизни законы, нарушать которые безнаказанно нельзя.
А еще я впервые за много лет вдруг почувствовала самую элементарную зависть — ко всем сразу, к этим бегущим по домам с предновогодними покупками в руках людям, не потерявшим счастливого предчувствия самого чудесного в году праздника. Я отчаянно хотела быть такой же, как они, пусть ненадолго, но забыть о своей работе с ее трупами, маньяками, подонками, пострадавшими и жертвами, о своих неслабых проблемах и сделаться хотя бы на краткое мгновение тем, чем и должна на самом деле быть каждая женщина — просто женщиной…
Не знаю, чем бы завершились мои печальные размышления, возможно, и пролила бы пару слезинок от жалости к себе, но мороз до меня все же добрался наконец основательно. И, сообразив, что еще немного, и я, привыкшая передвигаться в основном на колесах, отморожу себе уши, соскользнула с обледеневшего прилавка и, кажется, вполне осмысленно посмотрела в сторону метро: интересно, куда запропастились все троллейбусы и автобусы? Или они всегда так редко ходят?..
В этот миг и прошелестело за моей спиной еле слышное Светланкино «Мамуся…». И, буквально подпрыгнув на месте, я ахнула: моя девочка, почти посиневшая от холода, почему-то с Катькиным шарфом на голове, стояла рядом — дрожавшая, как щенячий хвост, несчастная, зареванная, опухшая и… виноватая.