Никифоров в сердцах треснул кулаком по столу и ругнулся.
– А проводников допрашивали? – уже мягко поинтересовался Широков.
– Допрашивали. Они только, как теперь получается, тень на плетень еще больше навели. По приметам мужчина и женщина, похожие на Сомова и Монину, ехали в одном купе. После Тулы женщину уже не видели.
Мужчина им пояснил, что она с ним поругалась и сошла в Туле. Их ответ удовлетворил, а наших только укрепил в избранной версии.
– Постойте, – воскликнул Игорь. – Если Гвоздкова ехала в том же поезде, а проводникам показывали фотографии погибшей, почему проводники вагона Гвоздковой также не опознали свою пассажирку?
Никифоров невесело усмехнулся:
– Так ведь Сомов оказался не дурак: кто-то в день прибытия поезда на столичный вокзал позвонил дежурному линейного отдела милиции и обратил внимание на подозрительные обстоятельства исчезновения женщины в одном из вагонов этого поезда, и назвал конкретно номер вагона, где ехали Сомов с Мониной! Так что, когда обнаружили труп, эта информация к нам попала и сделала свое дело: фотографии показывали только в том вагоне.
– Да-да…– невесело протянул Станислав.– Парочка еще та! Надо точно установить даты и поезд, на котором ехали все трое, документально подтвердить присутствие Гвоздковой в том же поезде. Хорошо бы найти фотографии Сомова. Сто против одного, что он и Бубенцов – одно лицо.
Никифоров согласился:
– Я подниму из архивов это дело и внимательно еще раз просмотрю всю информацию.
– А мы с Игорем навестим Машу и мужа Гвоздковой. Ты адрес установил? – спросил он Свешникова.
– Естественно. Еще мы с Валерием Анатольевичем выяснили, что Козин, сообщник Саржина, живет сейчас в Курске, адрес тоже есть. Так что можно и к нему заскочить.
Широков кивнул и спросил Никифорова, не может ли он помочь с транспортом. Через три минуты друзья уже ждали машину у крыльца УВД.
27 июля. Среда. После 17 часов 30 минут.
Разговор с Машей Пенкиной, крупной суровой женщиной средних лет, складывался нелегко. Неразговорчивая от природы, она нехотя отвечала на вопросы, сидя в глубоком кресле возле телевизора. Игорь и Станислав, расположившись за большим обеденным столом, наперебой и так, и сяк пытались помочь вспомнить число, когда Маша провожала Риту Гвоздкову на поезд – все безуспешно.
Наконец, Станислава осенило:
– Мария Феоктистовна: а вы Танечку знаете, которая работает вместе с Энгольд?
– Знаю.
– Когда у нее день рождения, помните? Искорка оживления сверкнула в равнодушных глазах Пенкиной.
– Дату не помню, знаю – в марте. А клоните вы правильно. Риту я провожала, аккурат, в день рождения Тани. Я в этот день от месткома на стенд поздравление в ее адрес вешала. Я-то такие вещи писать не очень умею, а тогда пришлось – некому больше было. Первый и последний раз фломастерами объявление писала, вот и запомнила.
– Значит, было это вечером 20 марта, так как у Тани день рождения именно этого числа?
– Значит, так.
В довершение этой маленькой победы Маша обрадовала друзей еще одним. Она вспомнила, что Гвоздкова носила два золотых кольца: обручальное на левой руке и тонкое с голубым камнем на правой.
Выйдя от Пенкиной, Широков позвонил Никифорову из автомата и попросил сделать срочный запрос от его имени Ерофееву: носила ли Гвоздкова – Монина золотое кольцо с голубым камнем.
Следующим на очереди был гражданин Козин. Дверь его квартиры открыла пожилая женщина, как выяснилось, – мать. Визиту милиции она отнюдь не обрадовалась, но молча провела гостей в комнату и предложила обождать Виктора, который ушел в магазин за хлебом. Через десять минут молчаливого ожидания вернулся Козин. Вероятно, он хотел сказать что-то веселое матери, но, увидев двух неизвестных мужчин, профессиональную принадлежность которых он определил с первого взгляда, мгновенно погасил улыбку. Нахмурившись, Виктор, не разуваясь, прошел в комнату, сел на диван и только теперь нехотя поздоровался. Станислав представил себя и коллегу и вежливо извинился за беспокойство.