Делая репортажи о Леру, я приобрел опыт одновременного пребывания и в роли того, кто ищет информацию, и в роли того, кто ее предоставляет. Никогда прежде не случалось, чтобы посреди интервью столь многие собеседники обращались с моими вопросами ко мне же. Не помогу я ли в розысках такого-то в другом конце мира, на Филиппинах, нет ли у меня документа, в котором им отказывают власти? Не мог бы я сказать, где Леру или будет ли он вообще освобожден из тюрьмы? Я заметил, что постоянно повторяю слова: «Ну, я все же не следователь со стороны защиты». Но я испытывал на себе то, что в квантовой физике называется эффектом наблюдателя: исследователь не может изучать некое явление, не воздействуя на него и не изменяя его тем самым.
Мои репортажи совершали круг, иногда тревожным для меня образом. Я получил электронное письмо от бывшей подружки одного обвиняемого, у которой, как она писала, находился ноутбук обвиняемого. Но она не знала ни имени пользователя, ни пароля. Она хотела у меня узнать, должна ли она послать его полиции. Или лучше послать его мне? Проконсультировавшись с одним адвокатом, я ответил ей, что, по-моему, не нужно вообще кому-либо его показывать. Но, учитывая, что я не мог взломать ноутбук, она могла сообщить о ноутбуке в офис прокурора США или помалкивать о нем. Она выбрала первый вариант, и Томас Синдрик, как я потом узнал, ездил за этим ноутбуком.
Со мной связался также один бухгалтер из Флориды, наткнувшийся на мое имя, когда разыскивал Роберта Макгоуэна, зимбабвийца, о котором я писал. Бухгалтер специализировался на том, что находил и возвращал компаниям их достояние. Он сказал, что обнаружил «невостребованные деньги, принадлежащие компании, которую Макгоуэн зарегистрировал в США». Как единственный из ее директоров Макгоуэн имел право на них, около 50 000 долларов. Я не знал, как поступить, с точки зрения журналистской этики, поэтому я просто переслал письмо бухгалтера Роберту. Пусть сам решает, брать ли деньги Леру. В конце концов, его имя украли, чтобы зарегистрировать компанию, возможно, была бы некая справедливость в том, что они достались бы ему.
Накануне одной из моих поездок в Манилу Джозеф Хантер известил меня через одного своего коллегу, что он считает, что я подвергаю себя риску. Не слишком-то мне понравилось, что прежний глава команды наемных убийц советует мне, из беспокойства за меня, быть осторожнее. Хантер также просил, чтобы я забрал его записные книжки и дивиди, посвященные боевым искусствам, у одного его приятеля. Полагая, что меня могут подставить, я предложил этому приятелю встретиться в общественном месте. Он не пришел.
В апреле 2016 года анонимный благожелатель написал мне на имейл, что Локлан Макконнел задержан в Маниле и ждет депортации. На минуту мне показалось, что это произошло из-за моих статей. Но правда была в том, что, не добившись от филиппинцев согласия экстрадировать его, американские власти побудили канадцев отозвать его паспорт. А без паспорта он, по законам, не мог далее оставаться на Филиппинах. Его арестовали за нарушение иммиграционных правил, и через несколько месяцев он оказался в Миннесоте.
Грозовые облака собирались над Миннеаполисом, когда мы встретились с Кентом Бейли в баре на берегу Миссисипи. Он уже сидел за столиком, глядя на реку. У меня ушли месяцы на то, чтобы добиться от него интервью, а теперь я весь день дожидался, когда он освободится. Наконец, у него появилось несколько часов на меня. Небо на мгновение прояснилось, а мы приступили делу.
Я спросил, что побудило его, наконец, согласиться на интервью. Он ответил, что уходит в отставку через год. В любом случае, мозгом расследования была Кимберли Брилл, и он хотел доверить все ей. «А другая причина знаете в чем? Мне нечего скрывать. Понимаете, о чем я толкую? Все есть так, как оно есть. По-моему, история заслуживает того, чтобы ее знали». Бейли начал рассказывать с того момента, как Кимберли и Стивен Холдрен наткнулись на «Алтгелд», чикагскую аптеку, и до своих скитаний по миру в поисках помощи правоохранителей.