Александр Ильич возвращался со стаканчиком кофе и не дал мне шанса даже на попытку побега, тут же поймав властным тоном.
Я не стала задавать вопросов, не стала возмущаться, пусть после уроков мы не должны были встречаться сегодня. Себе же дороже.
Этот кабинет будет мне сниться в кошмарах, если я, конечно, смогу заснуть.
— Я проверил контрольные. Решил разобрать. Подумал, тебе будет полезно.
Его рублёные фразы вызывали во мне нечто новое — настороженное удивление, и я робко подошла к столу. Он кинул мне листочек, где краснели его аккуратные пометки.
— Всё было почти правильно — но я засчитал твои вычислительные ошибки. И одна задача начисто неправильно. Ты как будто пропустила эту тему. В итоге — три с минусом.
— Три? — растерянно спросила я. Та задача, которая была «начисто неправильной»… в ней я была уверена больше всего, потому что метод её решения объяснял мне дед. — Но погодите. Третья задача. Почему она неправильная?
— Потому что это не то, что объяснял я. У тебя слишком запутанный и хаотичный метод решения.
— Так мне объяснял дед, и если вы…
— Я знаю, кто твой дед. Не стоит всегда прикрываться его именем, — я обратила на него взгляд. В его глазах — снова враждебность, скрещённые ножи.
— Здесь можно решить через КПД.
— Если ты мне внятно разъяснишь, как ты это сделала, тогда я поверю. Потому что так решают в ВУЗах.
Я резко схватила мел в руки и начала писать на доске, комментируя ход решения отрывистыми фразами. Мне вообще не хотелось говорить, но приходилось, потому что он донимал вопросами. Я терялась под его пристальным взглядом. В итоге вся доска была исписана моими лихорадочными почеркушками.
В конце я обратила на него торжествующий взгляд. Он молчал. Это значило, что я правда победила. Я улыбнулась, что тут же удостоилось его острого взгляда.
Вдруг в глазах у меня потемнело, а в пояснице закололо. Его голос заглушился звоном в ушах.
Споткнувшись о пол, я упала на стул.
— Юдина? Юдина? Блять, — услышала я. Если бы не полуобморочное состояние, я бы впала в культурный шок. Он подорвался с места.
В голове шумело, как если бы я приложила к уху ракушку со звуком прибоя.
— Всё нормально, Александр Ильич, — слабо отозвалась я. — Просто… не поела.
Молчание было звуком сломанной субординации.
В его глазах — растерянность без каких-либо признаков личного беспокойства, как если бы чиновник столкнулся с проблемой, которая требует творческого решения.
— Ты и правда бедствие, Юдина, — выдохнул он. — На, выпей кофе.
— Извините.
Это был полный сюр. А в бумажном стакане, на краях которого я оставила след своей помады, — карамельный латте.
Я сделала глоток.
Он не улыбнулся. Не засмеялся. Не поиздевался.
Он долго смотрел на меня, словно во время вынужденного перемирия впервые увидел цель, по которой стрелял всё это время. Смотрел изучающе, прозрачно, как мог бы смотреть любой парень на любую девушку в кафе. Этот парень говорит «блять», а девушка не называет его по имени-отчеству.
Он ни разу не прикоснулся ко мне. А я подумала, как бы сработал закон сохранения тепла, если бы он ко мне прикоснулся. Чувствовалось бы это, как от обычного человека?
Он смотрел, будто думал о том же.
А потом он отвёл взгляд.
О неправильных шкурах, «но» и сплетнях
— Ты же вроде не хотела приходить, — змеиная усмешка на губах Миши, расплывшегося на стуле, встряхивала мои внутренности. Я хотела выдрать её вместе с губами с его лица. — Никогда. Сказала, ноги твоей больше здесь не будет.
Неподалёку, возле автомата с кофе, стояли другие девочки, ожидающие своей очереди, которую я нарушила своим бесцеремонным приходом и требованием выслушать меня (а что я могла сказать?) Среди них безошибочно угадывалась Сюзанна — самая высокая, самая ладная из нас. Всё в ней было идеально, кроме лица: оно вытянутое, как у лошади, с сонными глазами. Я терпеть не могла её амебного вида и сжирала её надменным взглядом. Она не могла быть лучше меня.
— Как ты можешь отдать контракт ей? — я хотела, хотела спокойно. Но негодование всегда выливалось из моего рта бесконтрольно. Я чуть ли руками не начала махать. Девочки взорвались смехом; я, взбесившись окончательно, свирепо выдохнула и вздёрнула подбородок. Зубы едва не треснули. — Она же имя своё два часа говорить будет!
— А здесь, девочка, неважно, как она говорит и что говорит, — усмехнулся Миша. Он протянул мне фотки. — Ты вот слишком много говоришь, когда нужно просто встать и выполнить то, что тебе говорят. Посмотри на неё — она была создана для камер и для этой коллекции. Раша будет в восторге.