У меня болела голова от манерной французской белиберды — от названий брендов, дизайнеров, повернись сюда, повернись туда, да, так красиво, детка, — оно меня окружало и брало в кокон, ожидая, пока я взорвусь. Этого было слишком много, оно было повсюду — в тихих шепотках, в разговорах между ассистентами, на стендах, повсюду! — и сводило меня с ума.
И Миша видел, что я взрывалась. Он знал, что это не для меня, но был полон любопытства.
Я мало что понимала в моделинге (хотя пыталась разобраться с этим своим методом — выучить всю теорию), но когда я увидела фотки Сюзанны, я поняла: Миша был чертовски прав. Камера её любила. Её амёбность выглядела так, будто звезда упала с неба и удивлённо оглядывалась: ого, это мир!
Она была непринуждённой и спокойной. «В отличие от меня» оставалось за скобками, но оно скрежетало о края моей черепной коробки, пытаясь достучаться.
— Это несправедливо. Это, блин, несправедливо! В прошлый раз я была не в состоянии, ты должен дать мне ещё один…
— Ладно, ладно, не ори, — он взмахнул рукой и встал, лихо выбрасывая стаканчик от кофе в мусорку. На его лице была лукавая ухмылка довольного кота. — Попробуешь ещё раз. Всё-таки ты красивая, может, что и получится. Но когда-нибудь ты меня утомишь, девочка-вулкан, и я тебя выброшу из окна голой.
Кажется, к нашим потугам фотографироваться Миша не относился как к своей работе, потому что на работе он был обычным Мишей, не терпящим ни слова возражений, вообще ни единого слова ни по какому поводу, — он орал, если ты дышала слишком глубоко и из-за этого лямка майки сползала не так. Мне он позволял слишком много. До какого-то времени я вообще не понимала, почему.
Его полусальные высказывания всегда оставались незримой липкой паутиной на плечах, и я пыталась её сбросить, передёргивая их. Но у меня не выходило, и я прятала испуганный взгляд.
Я побежала гримироваться в коморку. Когда я смазывала помаду на губах, дверь приоткрылась. Вошла Сюзанна. Села за соседний столик.
Она выглядела так спокойно, я же — как будто сейчас начнётся землетрясение.
— Ты не считаешь, что это немного неприлично? — спросила она размеренно и тихо — так, что я посчитала это ложью моего воспалённого слуха.
— Что именно? — по сравнению с её голосом, журчащим подобно ручейку, мой звучал как литавры — громко и нервно. Я набралась властных интонаций от деда и Иры.
— Врываться посреди рабочего процесса и устраивать скандалы, — она обратила на меня свой взгляд. У её глаз был светло-зелёный цвет, и они затягивали в себя, как болото.
Она была той непоколебимостью, которой мне никогда не стать. Она была стоячей водой с идеальной, ровной осанкой, идеальными, ровными интонациями и идеально ровными манерами. У неё не было ни единого лишнего движения. Я же едва не скинула со столика лак для волос.
— Я буду делать всё, что захочу, — с вызовом глядя ей в глаза, сказала я, но внутри меня уже рождался встревоженный рой гудящих пчёл, особенно после её лёгкого хмыка.
Вокруг меня был другой мир, и он сжимался, как тиски. Как всегда, когда я оказывалась здесь, я чувствовала себя неправильной, неуместной, живущей по другим законам — над которыми здесь только смеются. Они двигались по какой-то траектории, которая мне была непонятна — траектория приказов и карьеры, ради которой они сделают всё. И они не воспринимали приказы как приказы. Приличия, приличия, приличия… Они были словно домашние собаки, к которым прибился непонятно почему волчонок.
Я захрустела костяшками пальцев от нервов. Скоро на меня упадёт потолок; я чувствовала это.
На фотосессии я старалась так, как никогда до этого. Выполняла все приказы Миши. Из уголочка на меня смотрела Ира с чем-то, очень похожим на гордость. Она тоже была домашней собакой, которая как могла пыталась вырастить этого волчонка. Я не хотела, но неосознанно постоянно оглядывалась на неё в поиске поддержки. Смотри на меня, помоги мне, спаси меня, только тебя я тут знаю — я правильно надеваю на себя поводок? И она кивала и улыбалась.
— Ну как ты стоишь! Тебе по башке долбануть, чтобы ты ожила наконец? — кричал Миша, и я пыталась встать правильно. Он закатывал глаза и бил себя по лбу. Он порывался уйти и покрывал меня оскорблениями — деревяшка, марионетка с блошиного рынка, цапля, пингвин… собрал весь зоопарк.
— Что тебе ещё надо? — вскрикивала я, швыряя шарф, и тогда он, с едва заметным довольным прищуром, щёлкал фотоаппаратом. Ира выпучивала мне глаза, чтобы я молчала, и я замирала. Сцепляла зубы и терпела, терпела.