— Ой, да неважно. Чего пришли? Чаю хотите, у меня тут остался…
— Нас вообще-то к вам отправили отчитаться за прогулы, — процедила я. Что за цирк, в конце-то концов? Директор мне казался расхлябанным, в этой своей куче грязи, а я такого терпеть не могла.
Он плюхнулся в кресло и с лукавым прищуром уставился на меня. Я ждала, когда он начнёт орать и требовать объяснений, чтобы побыстрее уйти уже отсюда. Внутри я была уже в боевой готовности и продумывала варианты, что делать, если он начнёт звонить отцу или Ире, не дай Бог.
— О, да всё так серьёзно? Прям так сразу, без чая?
— Мы болели, — сказала Вера. — Поэтому не приходили.
— Прям все втроём? — весело спросил Сан Саныч. Он скрестил руки на груди, но совсем не выглядел устрашающе. — Поэтому Ольга Викторовна постоянно мне мозги мозолит, что вы в школе ходите под ручку? А на её уроки не заходите.
— Ну, Юле становилось плохо, мы её поддерживали, лечили, — ещё хуже сделала Насвай. Я всех сейчас убью.
— Эта вот эта — которая серьёзная? — он кивнул на меня, глядящую на него исподлобья.
— Да, это она, — воинственно подняла подбородок я.
— Сан Саныч, та методичка, которую вы… — вдруг открылась дверь, и послышался голос моего ночного кошмара.
— Какие методички, Саня, у нас тут разбор полётов! — вскочил с места Сан Саныч; я же обмерла. — Вот, прогульщицы пришли, будем их линчевать.
Александр Ильич должен был строго смотреть, должен был покачать головой, — чёрт возьми, он должен сделать хоть что-то, что сделало бы его похожим на обычного учителя. Но он лишь дёрнул бровью и слегка усмехнулся, скрестив руки на груди.
— Прогульщицы? Как интересно, — хмыкнул он.
— А мне-то как, Саня! — с нездоровым импульсом воскликнул директор и вышел из-за стола. Я поджала челюсти, когда он подошёл ко мне, и уставилась в пол.
— Юдину можешь вычеркнуть из своего списка на казнь. Она ходит ко мне по поводу научной статьи, поэтому может пропускать.
Я не поверила своим ушам и подняла на него потрясённый взгляд. Он смотрел так, будто он делает мне великое одолжение и я буду должна мне по гроб жизни. Но — на его губах всё ещё блуждала та же усмешка.
Директор приобнял меня за плечо и прижал к себе. Я замерла. Не страшно. Не страшно, но — но.
Хватит прикосновений ко мне. Неужели я как статуэтка?
— Саня, ну ты посмотри-ка, что-то не сходится! Подружки сказали, она болеет и они её поддерживают. Поэтому стабильно не ходят на химию.
Моё дыхание участилось. Я смотрела на потолок, на стены, куда угодно, но в конце концов всегда возвращалась взглядом к нему. Он смотрел на руку Сан Саныча на мне как на что-то неприятное, с отвращением. А потом перевёл взгляд на моё лицо.
И его взгляд изменился — так, будто он не ожидал увидеть моё смятение и оно поцарапало его.
Он смотрел долго, будто примеривался, прицеливался, оценивал. Будто ему стало интересно.
Голубые глаза — кажется, так мягко, васильково. Поэтому мне только показалось, что он смягчился.
— Насчёт подружек не знаю, Юдину оставь.
Юдину-оставь-Юдину-оставь.
Пошёл ты со своим «Юдину-оставь».
Близилась конференция, и поэтому мы стали видеться чаще — статья, презентация, макет, столько всего… Порой мне казалось, что он смотрит на мои синяки под глазами, будто видит, сколько тональника я нанесла, чтобы их скрыть. Но скрывала их я превосходно. Я вообще скрывалась превосходно, как и любой подросток — лёгкие перекусы, чтобы не падать в голодные обмороки, мятная жвачка от запаха сигарет, но так как в этой истории всегда было «но» — порой мне казалось, он проходил мимо и замирал, стреляя насмешливым взглядом: запах сигарет, Юдина, я всё чувствую, попалась.
Только одно я не могла скрыть — казалось, оно вырывалось из моих костей, как уродливое чудовище, как крик, но я заталкивала его обратно, прятала от чужих глаз подальше, давила, чтобы самой не чувствовать.
— Юдина, зайди ко мне после урока, — сказал он, лениво сидя на своём месте, когда мы все готовились к физике в кабинете. И я пыталась вдохнуть. Но опять это «зайди ко мне». Будто он патрулировал свою территорию.
Вера ничего не говорила, только косилась на меня. Я перестала жаловаться, перестала материть его — я вообще запретила себе произносить его имя даже в мыслях. Перестала смотреть на него лишний раз, потому что кое-что уже подозревала насчёт себя — как подозрение на рак, от которого у тебя уже спирает дыхание. Поэтому ты застреваешь в стадии отрицания.