мир всё-таки перестанет существовать.
И в этот момент — когда он серьёзно смотрит на меня, а я грубо шучу, глядя в стену и глупо смеясь, будет четко видна наша разница.
Февраль встречает крепнувшими морозами. Мне становится всё хуже, потому что я ненавижу холода. Особенно ранним утром, когда я, избегая Гены, иду по парку к школе, готовиться к ЕГЭ по физике — снова, как осенью, перед уроками в том самом кабинете. Как и осенью, уныло глядя в землю, только теперь покрытую снегом.
Как и осенью, неловко застывающей перед открытой дверью, пытаясь согреть покрасневшие пальцы и шмыгая носом в еле отапливаемой школе. Только на этот раз не из-за страха перед его строгим взглядом.
Из кабинета доносился не только его голос. Я услышала женский — тот, который я ненавидела больше всего в сочетании с его.
Я не хотела думать о том, как упали мои внутренности, как они скрутились в один маленький узелок.
Она. Ирина Алексеевна.
Я — снова глупая малолетняя девочка, снова недостаточная, снова встаю возле двери, чтобы украсть у взрослых их разговоры — что-то, что никогда не будет мне принадлежать полностью.
Я прислушиваюсь, чтобы понять, о чем они говорят, и понимаю: да. Это никогда не будет принадлежать мне полностью. У меня всегда будет меньше. Я всегда буду ощущать этот комок бессилия перед ней.
Я всегда буду маленькой орущей девочкой.
— Спасибо тебе, Саш, за то, что помог с системой! — это воодушевление, эту надежду не услышит только глухой. — Я уже не знала, к кому обратиться с этим вирусом — программисты такие деньги дерут…
Да. Конечно. Не знала она.
Во мне медленно рождалось чудовище. Поднималось что-то такое тёмное, о чем я даже не подозревала ранее.
Я сжала руки в кулаки, углубляя рубцы полумесяцев.
— Обращайся, Ир.
Его голос звучал так нормально, что я просто не верила в происходящее. Звучал дружелюбно.
— Думаю, нехорошо как-то всё вышло. — Глубокий вздох. Молчание. — Я думаю, нам нужно всё обсудить. Хочу извиниться. Встретимся в кафе?
Я напряжённо прислушалась. Что он ответит?
Пожалуйста. Пожалуйста.
— Можно. Как-нибудь позже, пока что много дел.
Я не подозревала, как сильно во мне цвела надежда, пока всё не сдохло. Снова. Снова, чёрт возьми.
Выходя из кабинета, она столкнулась со мной, безмолвно и недвижно стоящей у двери, и удивлённо спросила:
— Юдина? У тебя дополнительное занятие? Так рано?
«Он уже мой! Всегда — всегда мой!» — вот что мне хотелось ей ответить, крича до посинения.
В ней не было ни капли ревности, ни капли той ненависти, с которой я смотрела на неё; она не видела во мне и половины того, что делало мне больно в ней — она дружелюбно улыбнулась мне красиво сложенной улыбкой, и даже невооружённым глазом было видно, как она сияет.
Я безнадёжно смотрела на идеально уложенные светлые локоны и на оформленную фигуру. Женственную фигуру с красивыми формами — того, чего у меня не будет даже в тридцать. Я навсегда останусь угловатой и злой, а она, я уверена, даже в семнадцать была мягкой, плавной и смеющейся.
Я не смогла сделать вдох. Что-то застряло, застряло.
— Неужели ты не видишь?
Он что-то печатал в ноутбуке, прежде чем поднять на меня бровь.
— Что именно?
Я прерывисто, хрипло дышала, и так безуспешно пыталась затолкать внутрь то, что рвалось штормом.
Безуспешно.
— То, что она хочет опять трахнуть тебя! — выкрикнула я.
Он поморщился. Посмотрел на закрытую дверь. Молчание так отчётливо звенело, превращаясь в нечто острое и ледяное, и я снова начинала чувствовать себя беспомощно в этом коконе льда, в его взгляде, который окатывал ледяной водой за шиворотом.
Я крикнула, но сжалась в маленький комок и испуганно посмотрела на него. И это так много говорило о том, кем я была с ним.
— Не кричи. Если тебе это незнакомо… — размеренно начал он, что тут же заставило мой вулкан просто взорваться.
— Ну да, скажи о том, что мне незнакомо! Она же такая глупая и маленькая, ну да, блять!
— … взрослые люди могут просто быть… приятелями? Обсуждать то, что произошло?
Снова эти вопросы, которые били меня кнутом по слабым местам. И что-то во мне извивалось, кривлялось от боли, но снаружи я лишь ядовито ухмыльнулась.
Меня убивало, что он так спокоен — так монументально, как линия мёртвого сердца на аппарате жизнеобеспечения, что мне хотелось ударить его в грудь. Мне хотелось бить его, и бить, и бить, и бить.
— О, ну да, конечно. Разумеется, — я закатывала глаза, заламывала руки, смеялась, почти сворачивалась в бараний рог от душившей меня ярости и отравляющего яда.