Фотографии летят на стол. Наши с ним селфи, которые я с обратной стороны подписывала сопливыми цитатками. Меня не ужаснули фотографии. Меня заставили покраснеть эти цитатки — красноречие доказательство подростковой глупости, которую я так отчаянно скрывала.
Но я всё равно с разбегу вмазала в деда свой взгляд, чтобы не быть похожей на загнанного в угол щенка. Даже несмотря на то, что глаза испуганно округлились, и я помню, как участилось моё дыхание, как обострился мир вокруг меня. Даже несмотря на то, что сердце у меня выскакивало из груди, готовя организм к возможности бежать. Бей или беги — извечная дилемма. Я заставляла себя выбирать драться.
Дед рылся в моих вещах. Ну, конечно, не стоило и ожидать другого — он ни за что не упустит возможность вернуть утраченный контроль.
Наши с ним отношения всегда напоминали войну — он бил меня своим снисходительным равнодушием, так красноречиво говорящим, что я всегда недостаточно хороша, а я изо всех сил старалась покорить его. Я никогда не была собой. Я была продолжением деда, снаружи великолепным, внутри — всегда недостаточным.
Во мне не было ничего от меня — даже то, как я воинственно поднимала подбородок. Я — лишь рука с оружием, слишком тяжёлым для меня. И больше ничего. Я лишь злость. И больше ничего.
Некоторые вещи неизменны — ты уже вряд ли узнаешь, какой ты могла бы быть без ножа. Какая ты настоящая.
Некоторые маски просто срастаются с кожей.
— Какой позор, да? Юдина встречается с нищим учителем, — процедила я сквозь сжатые зубы, не подозревая, что взгляд у меня был как у загнанной дичи.
Я поняла всё это в тот ужин, когда я рассказала ему про конференцию.
Некоторые вещи неизменны — но увидеть себя с приросшим к руке ножом было словно удар по голове. Потому что на другой стороне стола, за которым все смеются, на тебя тоже направлен нож.
Откуда у меня этот нож я не хочу его заберите я не хочу быть убийцей мне страшно — а потом тебе приходится его использовать. И так до конца жизни.
Только у тебя не получается сделать ему больно так же, как тебе. Ты всё ещё дрожишь, и ты всё ещё не знаешь чужих болевых точек, потому что тебе семнадцать. Ты просто ещё не умеешь так хорошо.
— Ты ведёшь себя как малолетняя шлюха, ещё и рот раскрываешь! — взорвался дед громоподобным ором, ударив кулаком по столу, и я сжалась, но всё равно зло смотрела на него. Я понимала, что мне не победить, и дрожала. — Это разочарование всей семьи! Что будет, если об этом узнают — на тебя же будут смотреть как на оборванку! А мы эту оборванку, получается, воспитали! Стыдоба! Ни мозгов, ни вкуса, ничего!
В этом вся суть этой семьи — имеет значение только то, как ты её представляешь и насколько успешная ты ячейка общества. В глубине души я всегда знала, что у меня не получится быть такой ячейкой. Так что теперь можно спокойно со всей душой идти прямо в противоположную сторону. Я родилась здесь по ошибке.
Теперь я имею право быть настолько плохой, насколько захочу. Это — та свобода, которой я всегда хотела, которая даёт вдохнуть полной грудью. Почему тогда так горько?
Меня только убеждает в правоте полный отвращения взгляд деда. И это тоже почему-то освобождает.
Теперь можно не стараться угодить ему.
— Ну вы же воспитали, значит, ваша проблема, — парирую я, зло заталкивая внутрь слёзы. Я должна была победить. Но понимала, что всё это обречено. Последний рывок.
— Юля, пожалуйста… — умоляла чего-то Ира. Я впервые видела, как её глаза блестели от слёз. — Мы что-то не то сделали? Сколько ему лет, Юля? Скажи, он принуждал тебя к чему-то? Он… обижал тебя?
Это было забавно, если вспомнить, как она отреагировала на домогательства того мужчины из клуба.
Но я видела, что она опускает взгляд и уголки её губ покорно опускаются, больше не делая её такой твёрдой. Она словно прячет в глазах вину.
Но мне теперь плевать. Я свободна, потому что я наконец поняла всё.
— У вас была интимная связь или нет? — всё так же гремел дед.
И вот тут я взорвалась. Они не знают ничерта. Ровно ничерта.
Мне нужно было за это биться — и я вывернула наизнанку всю свою гниль.
— Вы ничего не знаете! — закричала я. — Я люблю его, и он любит меня! И я буду с ним, плевать, что вы думаете!