Мне стало немного тревожно.
— Юля… у твоего отца… финансовые трудности, — Ира хрустела пальцами.
— Снова проиграл дом? — скучающе спросила я, не понимая, куда они клонят.
— Я не буду вдаваться в подробности, тебе это ни к чему, но всё очень серьёзно. И нам нужна будет… твоя помощь.
— Не лебези ты так перед ней, Ирочка, — презрительно махнул на меня рукой дед. — Я всё устроил. После школы тебе придётся выйти замуж.
— Чего? — хохотнула я в шоке. Мне просто не верилось в эту дешевую мелодраму. — Мы что, в средних веках? Какой замуж?
— Ты ещё и спрашиваешь? — я видела: дед снова начинает злиться. Теперь у меня не было права голоса в этом доме. — Это же для тебя будет лучше — лучше, чем этот твой учителишка! Это обеспеченный человек! С бизнесом! Он любезно согласится решить наши проблемы, а тебе, неблагодарной, стоит радоваться!
— Радоваться? Что вы, как кобылу, меня продаёте? — зло засмеялась я. — Мои планы вас настолько не интересуют?
Я не могла поверить. Переводила всё ещё полный смеха взгляд с виноватой Иры на непреклонного деда.
— А ты хочешь жить на улице? Я всего лишь профессор, у меня нет таких сумм, вы меня и так всего выдоили, а на твоей мачехе пятьсот штук кредитов по вине твоего отца! И этот её убыточный базар, кредиты за который тоже плачу я! Выйдешь замуж и как миленькая!
Я заорала, топнув ногой по полу.
— Вы просто охренели в край! Никуда я не выйду ни за какой замуж! Я люблю Сашу и буду с ним!
— Юля, — мачеха прикрыла глаза, словно ей невыносимо было слушать мой ор. И снова потёрла пальцами виски. — Перестань истерить и вести себя как глупый ребёнок. Хоть раз подумай как взрослая.
Когда ты всю жизнь кричишь, кульминация наступает, когда ты замолкаешь.
Или понимаешь, что всё это время кричал на фальшивой частоте.
Так что я просто больше не могла произнести ни звука — эта тишина повисла в воздухе.
А потом — шапка, пальто, хлопнувшая дверь, крик Иры вдогонку:
— Ты думаешь, ты ему нужна?
Ты думаешь, ты ему нужна?
Второй человек говорит мне это.
Но я всё равно бежала, бежала к нему, утопая в снеге, как когда-то после того ужина. Ища хоть какого-то спасения.
Я бежала, чувствуя, как от бешенства застилает глаза, и периодически издавая злые смешки.
Вот оно как. Вот такая она, реальность. Вот такая она, война. Что ж, посмотрим, кто кого.
Пусть доспехи и фальшивые, но всё же они приросли. И всё же я боец. Во мне не было ни капли беспомощности.
А он любил мою беспомощность. Наверное, поэтому ничего не вышло.
Я так многое хотела сказать ему. Я хотела просить его. Хотела выкричаться ему, выплакаться.
Но встретив этот полувопросительный взгляд, я снова застыла как перед стеной.
Я стояла на его пороге, запыхавшаяся, перед ним, просто глядящим на меня сверху вниз. Слегка опустив голову для этого.
И что-то во мне разом зарыдало.
Я никогда не преодолею эту стену. Никогда.
Я могла бы биться, воевать, но в реальности я не могла поднять даже руку. В реальности во мне всегда застревал этот вздох, когда я встречала эту отрезвляющую реальность в его глазах.
В реальности меня всегда настигал жгучий стыд, и я сжималась.
«Почему ты такая глупая, Юдина?
Думать будем, Юдина?»
Жизнь — это не бульварный любовный роман, и в жизни всегда будут неловкие паузы, несовпадения и отсутствие театральности, когда он берёт тебя под венец, вы бунтуете против системы, танцуете вальс и проносите любовь до конца жизни.
Что-то во мне рыдало.
Я поджала челюсти и подняла на него упрямый взгляд. Ничто не выдало этого вымученного во мне.
Сквозь приросшую маску не видно ничего. Я хотела её отодрать, но больше не могла. В этом главный сюрреалистичный ужас моей жизни.
— Ты что-то хотела, Юдина? — он приподнял брови, поторапливая меня.
Юдина. Всегда Юдина, никогда — Юля.
— Нам нужно… — я даже не могла произнести слово «расстаться», потому что не чувствовала, что имею на это право. Всё это было так смехотворно. — Прекратить это. Это всё.
— Хорошо, — бесцветно ответил он.
Вот и всё.
А дальше — дед сочится самодовольством, когда я говорю, что я согласна, дед не видит скрытой ненависти в моём взгляд, он думает, я проиграла;
А дальше — я плачу у Иры на плече, она гладит меня по спине и с сожалением шепчет: «Я же говорила, детка, я говорила».
И я выгоняю её с криками — очередного человека, который по-настоящему любил меня.