— Ну что вы…
Старик отчаянно замахал руками.
— Если бы вы знали, насколько все серьезно, — перебил он меня. — Вот вам также и письмо. Вскройте его только в случае моей смерти. Там вы найдете адрес Вяземского и подробные инструкции. А теперь торжественно объявляю: молодой человек, на вас вся надежда!
Он заставил меня подняться из кресла и, привстав на цыпочки, отчего-то чмокнул меня в лоб. В глазах его засверкали слезы.
— Прощайте, друг мой…
Затем он буквально вытолкал меня из дома. Когда я уходил, в окнах погас свет.
Возможно, прислушайся я тогда к его словам, все могло бы сложиться иначе. Но дурман тяжелого ноябрьского сна все не отпускал меня, голова туго соображала после тяжелого рабочего дня. Словам Радзиевского я не придал большого значения, приняв все за очередное чудачество старика, к которым в городе давно все привыкли, и со спокойной душой отправился домой, досыпать. Сверток пролежал на моей тумбочке до самого утра…
— … угостите сигаретой! — скорее требовательно, чем просительно, заявила девица, так некстати вернувшая меня в мир реальности.
Я вздрогнул и уставился на нее ничего не понимающим взглядом. Прошло не менее минуты, прежде чем я понял, что передо мной склонилась, томно сложив полные малиновые губы, размалеванная девица из-за соседнего столика.
— Простите, я не курю…
— Тогда купи, — нагло потребовала она.
— Простите, но у меня совершенно нет настроения с вами знакомиться.
Девица обиделась, громко фыркнула и гордо повернулась ко мне задом. Следующей ее жертвой стал мужик в сером костюме, по-прежнему опиравшийся на барменскую стойку.
Оставшись в одиночестве, я вновь пустился в воспоминания…
О смерти Радзиевского я узнал на работе. Стоило мне только войти в редакцию, как меня огорошили вестью: бывший директор «Электрона» повесился! Я не мог в это поверить. Как, когда, почему?! Ведь только этой ночью, всего несколько часов назад мы мирно беседовали с ним у него дома, и он, хоть и был порядком встревожен, но вовсе не выглядел подавленным до такой степени, чтобы свести счеты с жизнью! Потом в памяти всплыл ночной разговор, и в душу полезли ужасающие подозрения.
На место происшествия мы прибыли вместе с фотографом. У скромного домика Радзиевского собралась тихо галдящая толпа. В основном, старушки, все и всегда узнающие раньше других. Говорили о том, что старик напился и повесился от белой горячки. Другие уверяли, что виной всему полный разрыв отношений с бывшей женой.
Мне не верилось ни в то, ни в другое. Но и верить в то, о чем предупреждал Радзиевский, было страшно.
В доме работала следственная бригада. Меня пропустили внутрь лишь по старой дружбе. В нашем маленьком городишке все друг друга знали, а журналист был и подавно личностью известной. К тому же с руководителем следственной бригады, капитаном Канатчиковым, меня связывала давняя дружба.
Заприметив меня, он издали кивнул и предложил выйти на воздух. Тело Радзиевского уже вынули из петли. Сейчас с ним возились медики.
Мы вышли на крыльцо. Ежась от задувавшего холодного и сырого ветра, Канатчиков, прикрываясь руками, прикурил. Затягиваясь, он то и дело коротко сплевывал под ноги и все повторял:
— Дело дрянь…
Лишь после второй сигареты мне удалось немного его разговорить.
— Сдается мне, не все чисто в этой истории, — опасливо поглядывая через плечо, прошептал он. — Федералы приехали, а это не к добру. Говорят, случайно тут оказались, решили помочь. Только я им не верю. Не похоже, чтобы случайно.
— Федералы?
— Да, те самые, из спецслужб. Двое их. Опасные люди. С ними просто рядом стоять невозможно: до глубины души мороз пробирает.
После Канатчиков присоединился к своим, а мне пришлось прождать на крыльце, пока они не закончат. Только когда унесли тело и были сняты все отпечатки, собраны все улики, нас с фотографом пустили внутрь.
— Самоубийство, — обронил, проходя мимо меня, Канатчиков. — Других версий нет.
Уже в доме я понял, что знал Канатчиков больше, чем сказал. Повесился Радзиевский в гостиной, сняв люстру и закрепив веревку на крюке в потолке. Она так и осталась болтаться, зияя смертельной, чудовищной петлей. Затем старик встал на стул и…
— Ты не встанешь на стул? — попросил фотограф. — Попозируй, со спины.
Я подставил опрокинутый стул под веревку и поднялся на него.
— Что за черт!
Несмотря на мой довольно высокий рост, я с трудом касался низа петли макушкой головы. Насколько я помнил, Радзиевский был ниже меня. Выходит, что в петлю он полез не сам.
— Эй, ты куда? — донесся мне в спину голос фотографа, но меня было уже не остановить. Я что было сил мчался домой.