— Поначалу смерти алкал. Я же все ваши перемены заранее чуял. Потому каждый день сюда заглядывал. Из норки красной следил. А когда вы крест водрузили, тут же захворал чёрной душонкой. Места себе не находил. Всё хотел что-то хорошее сделать, как Крест ихний. Да, где уж мне, — махнул бы на себя ведьмак, но был опутан цепями.
— Начнём с того, что Крестом они меня обзывают, а продолжим тем, что и ты можешь своим помогать, как здешний Ольгович. Я-то сам мальчишка ещё, а только и меня жизнь заставила переменами заняться. Так что скажешь, чернокнижник ты наш? — спросил я у ошалевшего собеседника.
— Чудес не бывает. Это я тебе, как колдун говорю. Чужие милости за чудеса выдают, знаю. А своих, рукотворных, не бывает. Даже если душу заклал.
В сарай вернулся Ольгович и протянул холщовый мешочек с крестиками.
— Я с десяток просил, а тут на целую станицу, — возмутился я в шутку.
— На целой станице и стар и млад уже с такими, — похвастался он. — Заявку читать будешь?
— На кой она мне? Вот тебе бумаги. Заполняй, и с Ясенем их отправим, — сказал я Ольговичу, а тот так и сел от удивления.
— Как, с Ясенем? А я? А куда? — забегали у Степана глазки.
— Хата у тебя целая? — вернулся я к самоубийце.
— Была целой. Так мои же соседи на меня не в обиде. Я же никому ничего, — побожился колдун.
— Крестик святой не побоишься надеть? — продолжил я строго.
— Говорил же, не поможет, — с горечью в голосе сказал Ясень.
— Возможно, не поможет. А сам не забоишься пламенем истинной веры опалиться? Ожог во всю грудь в форме православия выкалить, аки железом? Не дрогнешь? Тогда из тебя вся порча выскачет, как конфетти из хлопушки, — пообещал я, припомнив ночное видение и прошлый опыт общения с колдунами.
— Ан, не забоюсь. Давай сюда свой ожог! То есть, крест. Крест от Креста. Давай! — потребовал Ясень и громыхнул веригами.
— Может, развяжем его? — замялся Ольгович. — Негоже… Не по-людски человека в оковах крестить. По доброй же воле он?
— Развязывай. Он не опасный. Я проверил. А если перекрестим его, с нами пойдёшь в его мир? — спросил я у жалостливого агронома.
— На тот свет? — обмер Степан и побледнел.
— На какой ещё тот свет? — возмутился Ясень. — Не смог я на тот свет пройти. Не смог. А живу в таком же мире, только другом. Айда со мной. Увидишь, ежели не испугаешься, — развязался колдун и от цепей с замками, и языком.
— Как же это? Ты же скованный был, — ещё больше опешил Ольгович и получил из рук ведьмака цепи с замками.
— Быть-то был. Только по своей воле. Крестите уже! — прикрикнул на нас Ясень и, разодрав на груди рубаху, упал на колени.
— Рановато ты, — смутился я, взглянув на резные крестики. — Они пока без ниточек.
— Ежели в них такая силища, как вы говорите, то клади их на грудь, и всё тут. Коли влепятся в неё животворным огнём, так я только рад буду. Ей Богу рад, — потребовал ведьмак и, свалившись на спину, раскинул руки в стороны, словно сам приготовился к распятию.
Ольгович показал мне глазами, чтобы не тянул, а начинал обряд, то ли жертвоприношения колдунов, то ли их перекрещивания в нормальных людей, и я, вытащив из мешочка крестик, недолго полюбовался работой Федота-игрушечника, а потом начал.
— Помоги нам, милостивый Боже, — сказал громко и кратко, за неимением знаний о соответствовавших такому случаю молитвах, и с размаху влепил в грудь Ясеню подобие затрещины, оставив на ней первый крестик.
«Если не сработает, пусть от взбучки хоть немного да почешется», — успел подумать о своей новой роли крестителя.
— Батюшки свят! — не своим голосом завопил Ясень.
— Не ври. Я не больно, — пожалел я о легкомысленной оплеухе.
— Смотри. Дым, и правда, валит. И палёной плотью несёт, — струхнул Степан и отошёл подальше от бывшего самоубийцы и меня, оплеухокрестителя.
Из-под руки никчемного чародея, которой он прижал крестик к груди, а не отшвырнул прочь, повалил тот самый чёрный-пречёрный дым, который из другого, местного чернокнижника, шёл изо всех его боков. Ясень захрипел, застонал, но муки переносил стойко. Лежал, дёргал ногами, но крестик из палестинского дерева удерживал на груди не переставая.
— Откинь его, а то сгоришь, — посоветовал Ольгович колдуну.
— Ни за что. Он мне плоть сжигает, а душу оттаивает. Я такой радости с малолетства не чаял. Пусть дотла спалит, ан не отпущу его, — прохрипел страдалец и продолжил корчиться и дымиться.
А дым, то валил из Ясеня клубами и разбрасывал вокруг нас хлопья сажи, которые сразу же исчезали, то еле шипел из-под его руки желто-белыми струями со зловонием из смеси палёной плоти и незнакомого запаха выжигаемой из бессмертной души скверны.