— Димка дома или у твоей мамаши? — спросил я без обиняков.
— Какой ещё Димка? — не сразу сообразила беда, а потом отмахнулась от меня, как от мошки. — Спрятался за диваном. А вот Даша потерялась.
— Даша? У тебя же сын, — попытался я образумить женщину.
— И ты туда же? — занервничала Настя. — Никто не верит, что я дочку народила. Подсунули мальчишку и рады. А то что Даша потерялась, никому и дела нет. И что за люди...
— Потерялась? — оторопел я, а тут ещё, ни с того ни с сего, звякнуло над темечком.
— Сколько раз объясняла, что с ног меня сбили и вытолкали через оконную раму на козырёк подъезда. Не сама я стёкла разбивала и выпрыгивала. Не сама! — раскричалась беда, как одержимая. — Хочешь верь, а хочешь дальше инспектируй. И всё вокруг не моё. Всё точь такое же, но чужое. Мальчишку только жалко. Всё одно, не мамка я ему. Не мамка и всё тут!
— Погоди-погоди. Сейчас и с твоим рубероидом разберусь, — начал я о чём-то догадываться.
— А что такое рубероид? — безынтересно спросила Настя, расставляя гранёные стаканы в подстаканники и разливая в них чай.
— Просмоленный картон, чтобы крышу покрывать, — ответил ей, а сам дальше кумекал что к чему. — И тебя тоже спасать нужно. Сейчас чуток отдохну и дальше помчусь. Я уже близко. Уже на пороге…
— Почему вы такой грязный, товарищ инспектор? — спросила Настя, а я смутился и вернулся взглядом к замызганной школьной форме.
— С бедой вашей с утра воюю. Такого натерпелся, что ни в сказке сказать, ни топором нарубить.
— Может, умоетесь и переоденетесь? Я и барахло вам выдам. Всё одно, не помню, чтобы покойный муж такое носил. Так что, мне оно без надобности, — заявила беда, подняла с пола костыль и поковыляла в коридор.
— Что-то сейчас будет, — пообещал я себе, пытаясь осознать вертевшуюся в голове догадку. — Что-то сейчас пойму.
— Нате, — сказала Настя и швырнула в меня охапку брюк, рубашек и пиджаков.
Я подхватил упавшее на пол добро и пошёл искать, где можно переодеться.
— Вы куда? — рявкнула беда. — Марш в ванную. Вымойтесь сначала. Я воды натаскала, так что вам хватит.
Представив, как хромоногая тётка с костылём подмышкой таскает вёдра на пятый этаж, я ужаснулся и отворил указанную дверь в узенькую ванную с фаянсовым унитазом и огромной деревянной бочкой, на боку которой висел алюминиевый ковшик.
— Вот, оказывается, как проживают с удобствами, — позавидовал я владельцам квартир, а, вернее, пожалел их. — Это ещё кто такой? Ой…
Из настенного зеркала на меня исподлобья взирал незнакомый хмурый мужик лет тридцати с хвостиком. Лицо его было перепачкано сажей, взгляд ввалившихся глаз был уставшим, и, вдобавок ко всему, он являлся моим полным зеркальным отражением.
«Какой старый», — ужаснулся я, осознав, что это и есть «я», только тридцати трёх лет отроду, что вовсе не красавцем стану, когда доживу до такого преклонного возраста.
— Закрываться нужно, — толкнула меня Настя и ввалилась в ванную, — Вот бельё и полотенце.
Вдова ушла, а я сразу же заперся на шпингалет и начал разбор несуразностей, которые случились со мной в Кристалии. Когда снял ненавистную школьную форму, которая вместе со мной «повзрослела» и увеличилась в размерах, вслух подумал:
— Разве в мороке можно изгваздаться по-настоящему? Или меня взаправду целый день расстреливали и маслом поджигали? Ещё утром форма была новенькая со всеми пуговицами. Точно на инспектора был похож. Значит бабка в Маринии не была слепой?
Я разделся и брезгливо скомкал, вонявшую дымом и мусором, безнадёжно испорченную, форму. Подозрительно покосившись на предложенную одежду покойного мужа, снова глянул в зеркало и спросил отражение:
— Это одевать можно? Никто не обидится?
Отражение заблестело глазами, давая понять, что мне сейчас меньше всего нужно переживать о таких мелочах, как вещи с чужого плеча.
— Чего тогда лыбимся? — подыграл себе, припомнив другое отражение, глядевшее на меня в мороке из второго пляжа, и отшатнулся от зеркала. — Там тоже я был? Только ещё старше? Во дела. Что же это за мороки, если в них уши с задницами краснеют, одежда пачкается стекловатой и маслом, а чужие рожи становятся своими собственными? — разговаривал я с собой, а сам намыливал незнакомое, заросшее чужими волосами упитанное тело, на которое старался поменьше смотреть.
Закончив процедуры, ополоснулся из ковшика, пофыркал от освежившей воды и вышагнул из оцинкованного таза. Полотенце спасительно согрело начавшее дрожать тело, а мысли вернулись к тому с чего началось прозрение на тему мирового промаха с бедой.