— Бедное дерево высохло из-за этой старухи. Пока я копаю, ты вокруг смотри, чтобы нас никто не увидел, — велел я напарнику.
— Никого не видно, — доложил Настевич, и я принялся ковырять чернозём лопатой.
Неглубоко под землёй что-то сломалось и хрустнуло, после чего я извлёк на свет Кристалии черепки от глиняного горшка и гору серебряных монет, которых оказалось не меньше пяти пригоршней.
— Ого, — удивился Димка.
— Ого, — согласился я. — закапывай яму, а я рассую их куда-нибудь. И землю утрамбуй хорошенько.
— Я потом стручками всё засыплю, чтоб не увидели, — пообещал Настевич.
— Это дело, — согласился я, всё ещё не придумав, как же собрать все монеты и донести их до квартиры.
— Перепрячем? — предложил Димка.
— Надо сначала на дело взять, а остальное перепрятать можно, — сказал я и скинул с себя пиджак.
Мы высыпали свалившееся богатство на пиджак, потом отделили серрублики от черепков, которые Димка тут же прикопал в сторонке, и засыпал всё семенами акации. Потом мы свернули пиджак в подобие вещевого узелка и отбыли Кристалийским экспрессом обратно.
— Начинаем борьбу за права мужчин и женщин! — орал я на лету во всё горло. — Борьбу за лучшее будущее для мира номер двадцать два!
— Как это, за права женщин? — возмутился юный помощник.
— А вот так. Чтобы твоя мамка имела право самой тебя родить, а не найти в капусте. Имела право на открытую любовь к сыночку. На его садик, на его учёбу в школе, на его острый не оскоплённый ум. На надежду на сына. На его доброту и ответную любовь к мамке. На простую мужскую любовь, наконец! — прокричал я и запрыгнул в лоджию пятого этажа со штыковой лопатой на плече и узлом полным серебряных рублей.
Глава 18. Ливадийская подмога
— Сколько здесь? — заглянул через моё плечо Димка.
— Очень плохое количество. Просто, очень и очень плохое, — невесело констатировал я, когда расставил монетки столбиками по десять штук.
— А сколько это, «плохое количество»? — уточнил любознательный ребёнок.
— Тут два раза по триста тридцать три рубля. А это очень плохая цифра. Поэтому и количество плохое. Что же придумать, чтобы снять с этих денег порчу? — задумался я и собрался уплыть в размышления.
— Палкой своей их перекрести. В палке, знаешь, какая сила сокрыта? Она вся сияет невидимым, но чудотворным светом, — заявил мне недоросль с феноменальными талантами.
— Тогда тащи её на кухню, — велел я всезнайке.
Разделив клад надвое, я поставил монетные столбики на табурет и взял в руки заморский юго-западный подарок.
— Я осеняю, а ты смотри, может, ещё что-нибудь увидишь. Если эта палка от Босвеллии, тогда она нечистый дух мигом выгонит, — рассудил я и начал крестить обе кучки монет поочерёдно.
— Первым разом, божьим часом, помолюсь я Господу Богу, всем святым, всем преподобным, — начал молиться Димка тоненьким детским голосом.
У меня тут же зашевелились волосы, а воздух вокруг сгустился до такой степени, что я еле-еле пересиливал его сопротивление, чтобы продолжать троекратные крестные знамения, как и положено по православному обычаю.
— Зло, тут тебе не быть! Честным людям не вредить! Отсылаю тебя на дальние болота. Туда, где люди не ходят, собаки не бродят. Во имя Бога нашего и нас, крещёных и нарожденных в двадцать втором мире, — закончил Димка молитву и, перекрестившись, начал её заново: — Вторым разом, божьим часом, помолюсь я Господу Богу…
Так он читал семь раз, а я крестил монеты. Крестил и надеялся, что его молитва поможет и серрублики избавить от поселившегося в них зла, и мне с умом их потратить на пользу добрым людям.
Сколько раз махал заморской дубинушкой, я не считал, а только, пока Димка молился, я продолжал осенять знамениями и табурет, и столбики монет, и всю квартиру.
— Аминь, — закончил молиться Димка, троекратно перекрестился и поклонился.
— Сам придумал? Только-только узнал номер мира, а уже в молитву пристроил. Но я-то не из вашего двадцать второго, — похвалил я мальца, удивившего меня в который раз.
— Я, правда, пристроил номер, как ты говоришь. Но, всё равно, это очень сильная молитва. Настоящая, — похвастался Настевич. — А деньги мы в двадцать втором тратить будем, так что простительно.
— Не только в двадцать втором. А теперь собирайся.
— К мамке? И ей всё расскажем? — запрыгал он, как новогодний зайчик.