Я отмахнулся от новоиспечённого посредника и задумался, куда нас пригласила Стихия, если не в станицу и не в красную норку.
— Крест. Ей богу, крест! — заорал благим матом Димка и вошёл в штопор, собираясь вот-вот разбиться об один из бугров Фортштадта.
Я тоже увидел огромный восьмиконечный крест тёмно-малинового цвета, лежавший на холме, на который бесстрашно пикировал младший самолёт.
Потом, пока Димка скакал по засохшей и выгоревшей траве, по свежему холмику из ракушки, который был рядом с крестом длиной в тридцать три шага взрослого меня. Причём, широких шага. Я всё обошёл, проверил, пощупал, удостоверившись, что такую работу не могли выполнить станичники всего за одну ночь.
«Во-первых, никак не могли. Во-вторых, древесина у креста точно нездешняя. В-третьих, работа уж больно ювелирная. Если прибавить трубу из неизвестного металла длиной не менее пяти метров, в которую крест врос нижним концом, я бы сказал, что его сделали неизвестные мастера для какого-нибудь настоящего храма.
Кто же его перекупил, привёз, и выкопал бездонную яму, похожую на узкий колодец?» — покончил я с сомненьями, заслышав звякнувший колокольчик душеньки.
— Зеленоглазая? — не поверил ни себе, ни колокольчику.
А Димка продолжал прыгать, как козлёнок через лежавший крест и выкрикивал:
— Для папки! Для дядьки! Для дедки! Для прадедки…
— Пошли в красную норку, узнаем, кто нам это сокровище подарил.
— Нам вон туда, — проблеял козлёнок и поскакал через бугорок, через овражек, через терновник, и дальше, в лишь только козлятам известное место.
Мы сделали приличный крюк по склону Фортштадта, но добрались-таки до пещеры. Точнее, я добрался, а Димка уже познакомился с Жучкой и разглядывал с ней чёрное пятно на тропинке.
— Ты пещеру нашёл или почувствовал? — спросил у напарника, ковырявшегося в саже.
— Ага, — неопределённо ответил он.
— Покрышку кто-то сжёг, — предположил я, имея в виду сажу, нарисовавшую жирную кляксу на тропке. — Сам в пещерку сходишь или Жучку пошлёшь?
— Так это Жучка? Здравствуй, Жучка. Позови мне девчушку, пожалуйста. А то я тут в первый раз, — попросил Димка.
Я подошёл к саже и сразу усомнился, что она от сожжённой покрышки.
— Не колдун ли тут взорвался? — обомлел, представив, что погубил чёрную душу Ясеня.
— Сначала взорвался, а потом в норку утопал? — не согласился Димка.
— Как утопал?
— Ножками. Вон следы. Топ-топ, и был таков.
— Айда в пещеру. Расскажешь о своих ощущениях. Волосёнки должны забегать, мурашки замаршировать, — остановил я следствие по пропавшему без вести Ясеню и отправился в красную норку.
Пещера была точно такой же, как в Сималии. Розовая крупная ракушка, длина раскопа – пять нешироких шагов, свод чуть выше моего взрослого роста и пустота. Дюжина чёрных следов Ясеня красноречиво говорили, что он не погиб, а удалился в двадцать четвёртый мир.
— Чувствую, — благоговейно возопил исцелённый от непосредничества козлёнок, и вмиг стал полноправным членом братства миров второго круга с известным кадровым составом.
— А я ни укропчика. Ничего, в общем, не чувствую, — подвёл я итог своим страданиям. — Если зажмуришься, сможешь за Жучкой пройти сквозь стену и дальше в центральную пещеру. Только смотри. Мурашки и волосы с ума сойдут. Но ты не пугайся. Считай… Ах, да. Ты считать не умеешь. Тогда тебе туда никак нельзя. Выхода там нет, как и входа, а выходить из неё нужно на две двойки.
Я бы и дальше продолжал нравоучения, но в пещере уже давным-давно никого не было.
— Вот неслух. А я за него поручился.
— Не гневайся, — молвила появившаяся за спиной тётка-красотка. — Здравствуй, Александр Великий. Великий победитель бед.
— И все в обед. И тебе здравствуй, красна девица, тётка-красотка, девчушка-старушка, старушка-девчушка. Сколько же тебе имён придумали люди добрые? — невольно залюбовался я тёткой. — Мой пострел разминулся с тобой?
— Он в пещере второго круга. С Жучкой и её щенками играет. Спасибо, что без подсказок его в посредники определил, — о чём-то для меня далёком и непонятном начала толковать моя знакомая.
— Это когда он тебя пятилетней видел? — решил я уточнить.
— Ему через два месяца шесть исполнится. Ты что, с высоты взрослого роста перестал в детях разбираться? — удивляла каждым словом Стихия.
— Стоп. Табань. Сколько ему? — опешил я.
— Он, как и ты, в первый понедельник после зимнего солнцестояния рождён. Почитай, шесть лет назад. Или тебе все дети на один размер?