— Тётенька номер Двадцать Два, — обратился я к Кристалии. — Покажите, пожалуйста, ребенку на моём примере.
— Фух! — дохнула зноем на меня, а заодно на Димку Кристалия.
— Ты хороший мир? — начал я издалека.
— Фух!
— Димку любишь?
— Фух!
— Меня тоже?
— Чмок! — разбился о мою садовую голову снежок размером с арбуз.
— Мамка Настя живая? — продолжил я, не обращая внимания на снежный ответ.
— Фух!
— Дома?
— Фух!
— Может, всё-таки, я хороший?
— Чмок!
Димка хохотал до самого Закубанья. Катался по брезенту, как сказочный колобок и держался за бока, норовя свалиться вниз. Из кабины пилота к нему в руки комом упал Верный Ответ, развеселив его ещё больше. А я, закончив отряхивать таявший снег, начал наблюдать за дорогой, предавшись размышлениям о стихийной помощи товарища Кометовой.
Глава 21. Страшная месть
— Жги, коли, руби! Слава Закубанью! Слава Кресту! Кресту слава! — разделились мнения станичников, встречавших нас с Димкой и наши подарки.
Мы приземлились на окраине станицы, именуемой мужчинами Закубаньем. Крюк на петлях обвязки лодок автоматически откинулся, гружёные ладьи замерли на земле, и мы с Димкой оказались на них, как ораторы на трибуне, а новенький супер-дирижабль клюнул кормовым рулём вниз, поднял серебристый нос повыше, взлетел ввысь, вращая жужжавшими пропеллерами, да и был таков.
— Правдоподобно получилось. Мастерски ты всё продумал, — похвалил я юного авиаконструктора под общее ликование.
— Кажется, или они тебя Крестом прозвали? — ошеломил он меня недетским вопросом.
Я навострил уши и от услышанного на новый лад фуфаечного хора волосы так и зашевелились.
— Слава Кресту! Слава Закубанью! Жги, коли, руби!
— Они крест, который девчушка выстругала, увидели, вот и обрадовались. Вспомни, как сам скакал через него. Давай уже слазить, — отмёл я Димкино предположение и свои опасения и вздохнул с облегчением. — Даже, если так, и пусть. Лишь бы не кацапом.
— Слово! Слово Кресту! — загорланила вся станица и не дала нам слезть с подарков.
«И правда. Меня Крестом обозвали. Ну, спасибо. Ну, удружили», — начался в моей головушке безудержный танец извилин.
— Скажи им что-нибудь, — хором просили меня Димка и Ольгович.
— Я ни разу перед столькими старшими не выступал. Только «Мишку Косолапого» знаю, поэтому… — понёс я всякую ересь и осёкся.
— Говори, пока обратно кацапом не стал, — припугнул меня Димка.
Я вдохнул побольше воздуха, перекрестился, чем ещё больше спровоцировал возгласы с упоминанием креста, и начал:
— Товарищи закубанцы! Братья мужики. Наступает время перемен. Мы с вами родились для обновления нашего кубанского края. Махнём рукой на дальние столицы и возьмёмся с любовью за малую отчизну. Так возьмёмся, что все женщины ахнут и вмиг перестанут считать нас рабочим скотом. С такой доброй злобой возьмёмся, что всё в руках мужских загорится и задымится!
Домов кирпичных понастроим. Шифером их покроем. Поля в порядок приведём. Новые виды овощей и фруктов освоим. Теплиц с парниками понастроим видимо-невидимо. Чтобы с ранней весны всё Закубанье цвело и пахло. Зеленело огурцами и краснело помидорами.
Коров заведём и курочек. Баранов и уточек. Всё, что есть у природы-матушки, с любовью взрастим и приумножим. Всё в наших руках!
Потом пусть женщины кручинятся, что раньше не признавали нас за человеков, да не любили как следует. Пусть слезами зальются не от выдуманных огорчений, а от радости за нас. За мужей и отцов, братьев и дедов. За всех горемычных, к труду привычных. Фуфайки носящих, милости не просящих. Слава Закубанью! Жги, коли, руби!
Проорал я всё, что взбрело на ум, и спрыгнул с лодок. Но уйти мне не дали.
— Жги! Коли! Руби! — раскричались вокруг ещё громче, ещё неистовей, а я, наконец, увидел, что в толпе были не только мужики и деды-привереды, а с таким же рвением и женщины горланили своё: «Слава Кресту!»
Меня схватили за шкирку и начали швырять вверх, не переставая выкрикивать: «Слава Кресту! Жги-коли-руби!»
«Хорошо, что всю наличность потратил. Сейчас бы её всю из меня вытряхнули», — думал я о всякой ерунде, то подлетая вверх, то опускаясь обратно в мозолистые и крепкие руки кубанцев.
* * *
Мною бы ещё долго в небо кидались, если бы не Ольгович, запрыгнувший на лодки и начавший свою, уже более приземлённую, речь.
— Наутро телегу с бочкой и водой к кресту. Песок с цементом. Совки-лопаты. Вторая телега с каменьями да голышами речными для центровки и бута. Плотник с уровнем и отвесом. И все остальные балбесы. Все, как один, на святое и доброе дело подвигнемся! После с этими корабликами разберёмся и с их начинкой.