— Готов? — спросил Гектор.
По ребрам Соляриса поползла чешуя, и уже спустя секунду весь его бок мерцал перламутром. Чешуя острой и твердой, как камень — я отлично помнила это, ведь столько раз очерчивала ее пальцами и столько чужие копья и мечи пытались ее пробить. Впервые у кого-то это получилось прямо у меня на глазах: одним быстрым и бескомпромиссным рывком Гектор направил иглу Солярису между ребер и заставил его чешую раскрыться, ощетиниться, чтобы пропустить ее между тугими пластами. Раздался треск, и я вдруг поняла, почему именно Гектору, а не его старому мастеру или Ллеу Солярис доверил ковать для меня броню — здесь нужен был не только талант, но и физическая сила. Челюсти Гектора сжались, на предплечьях выступили жилы, до того сильно ему пришлось налегать на иглу, чтобы протиснуть ее дальше и отделить одну чешуйку от другой. Треск повторился, и тогда они наконец-то стали сниматься с плоти небольшими пластами размером с половину ладони. Вот, на что было способно черное серебро — лишнее доказательство того, сколь омерзителен и опасен бывает сейд.
Солярис дернулся, но не закричал. Когти его снова лязгнули, входя в белый мрамор, как в топленое масло, и горячая драконья кровь зашипела, окропляя его. Она потекла из-под матовой иглы не каплями, а струей, и я не сразу взяла себя в руки и вспомнила, что должна приносить пользу и стирать ее, а не стоять с открытым ртом. Тут же приложив к краю свежей раны чистый лоскут, я почувствовала, как тот разбухает и тяжелеет в пальцах, напитываясь драконьей кровью. Гектор не соврал — ее было много. Слишком много.
— Гектор... — выдавила я, чувствуя слабость в ногах и жар от ожогов, которые оставляла кровь Сола на моих пальцах. Ночное платье было уже не спасти: хоть я и старалась держать лоскут на расстоянии вытянутой руки, но чем дальше Гектор вел иглу, тем дальше и сильнее бежала кровь. В какой-то момент я и вовсе обнаружила, что не вижу за ней собственных рук — те утонули в багровом потоке. — Гектор!
— Все в порядке, — процедил Солярис, крепче вжимаясь спиной в жертвенник. — Не отвлекай его, Рубин.
Я не понимала, как он до сих пор не подорвался с места и не сбежал, повинуясь инстинктам, которые даже во мне трубили громче горна. Не было ни ремней, ни креплений — одна лишь сила воли удерживала Сола на месте. Он почти не дергался, чтобы не мешать Гектору выполнять его работу, но мелко дрожал, крутил головой и царапал стол. Иногда он все-таки не выдерживал и изгибался дугой, однако тут же заставлял себя выпрямиться и улечься обратно. Рычал, стенал, но все равно не в голос, а сдавленно и приглушенно, как если бы кто-то пережимал ему горло рукой. На белых-белых щеках блестели пот и слезы, и глаза, прежде золотые, пылали, как огонь. Солярис превращался лишь там, где Гектору было удобно снимать с него чешую, пока все-таки не утратил самоконтроль и случайно не отпустил вместе со вторым боком и хвост. Пришлось отскочить в сторону и спрятаться у Гектора за плечом, чтобы тот, усеянный костяными гребнями, не снес меня следом за поставцем.
— Совиный Принц...
Я выронила бесполезный моток хлопка на пол, узрев вблизи то, во что превращалась плоть Сола нашими стараниями. Там, где Гектору удалось снять с него несколько пластов чешуи, осталось сплошь сырое мясо. Отравленный черным серебром и ослабленный таким количеством увечий, Солярис попросту не успевал исцеляться даже будучи молодым, крепким и здоровым.
Я ошиблась. То, что требовало от него создание новой брони, было гораздо ужаснее любой пытки.
«Я не могу, не могу!». Эти слова осели на языке кислым привкусом желчи, но дальше него не ушли. Отступать было слишком поздно, а бросать здесь Соляриса одного — слишком жестоко. Только не после всего, что я увидела и на что сама же дала согласие. Это не должно быть лишь его искуплением, ибо два давно стало одним, как завещали сами боги. Может, я и не могла умалить страданий Сола, но я по крайней мере могла разделить их с ним.
Сундуки Ллеу полнились ритуальными клинками со змеиными лезвиями и звериными косточками, но снотворные отвары в них тоже были. Маковое молоко одинаково хорошо усыпляло что младенцев, что стариков, но только не драконов. Однако, бросив попытки остановить кровь и решив остановить хотя бы боль, я все равно решила попытаться. Тщетно. Едва веки Сола успевали потяжелеть, как он тут же вновь открывал глаза и смотрел на меня, но не видел. Белоснежные ресницы дрожали, и в какой-то момент мне, держащей его за плечи и шепчущей бессвязные утешения в слипшиеся от крови волосы, стало казаться, что это никогда не закончится.
— На сегодня все, — Гектор тяжело склонился над медным чаем, куда аккуратно складывал пласты драконьей чешуи, очистив их от ошметков кожи и липких сгустков запекшейся крови. — Этого должно хватить, чтобы закончить рукава. На счет остального пока не знаю...
Несмотря на то, что пласты чешуи забили медный чан доверху, этого все еще было недостаточно. Заслышав об этом, я заплакала — уже не беззвучно, как плакала все то время, пока вытирала Сола от крови, а навзрыд. Благо, он не услышал этого, наконец-то забывшись в бессознательном маковом сне на залитом кровью жертвеннике. Его раны, однако, не стянулись даже после того, как я промыла их настоем из дубовой коры с календулой и туго перетянула смоченными в них же повязками.
По ощущениям мы провели в катакомбах всего пару часов, но, когда поднялись, оказалось, что на улице уже рассвело. Гектор отнес медный чан в кузницу на выплавку, а затем вернулся и, взвалив Сола себе на плечи, помог мне дотащить его до башни. В тот день я так и не уснула, проклиная Сола за его упрямство, а себя за слабость. А уже в следующую ночь все повторилось сначала.
— Хм... А она, кажись, справляется. Молодец.
Несмотря на войну, в Столице было так же оживленно, как и раньше. Босоногие дети, бегающие друг за другом с воздушными змеями и шелковыми лентами, тешили разбитые сердца своей беспечностью. Беременные женщины, прядущие детские башмачки на крыльцах своих домов, вместе с тем пряли для всех надежду. В воздухе танцевали оранжевые листья, как вестники месяца жатвы, до которого примстав отсчитывал всего несколько дней. Крестьяне уже вовсю делали заготовки к зиме: сворачивали скирды соломы для лошадей и скотины, стригли овец и коз, засаливали и закатывали в бочки овощи, что остались с лета, а ягоды и фрукты топили в сахарном сиропе или спирте. Над хижанами с двускатыми крышами и резными коньками, похожими на ладьи, вились клубы черного дыма, а таверна гудела и ходила ходуном, полная постояльцев в три раза больше обычного из-за прибывших из соседних городов лидов*. В глазах рябило от реющих знамен, и я, спускаясь по вечерам в Столицу после очередного ужасного дня, спешила поскорее пройти мимо, чтобы обрести долгожданный покой.
Этот покой собирался там, где росло священное древо. В поисках него туда приходил и Кочевник. С бурдюком пенного эля, порядком помятый после очередных склок с пьяными фардренгами* и захмелевший, он каждый раз сидел под тисом и разговаривал сам с собой. Иногда собеседником ему становилась призрачная Тесея — он больше не произносил ее имя вслух, словно не хотел им делиться, но в такие моменты его голос всегда становился тише и ласковее. Лишь когда я присоединялась к нему под ветвями мертвого дерева, некогда бывшего городу сердцем, а теперь ставшим ему погребальным дольменом*, Кочевник снова начинал веселеть.
— Смотри, — сказал он мне в один из таких вечеров. — Еще вчера здесь этого не было.
Кочевник приложил мозолистую ладонь к посеревшему стволу и дотянулся до нижней ветви, где на самом кончике набухало несколько бледно-зеленых почек.
— Думаешь, это Тесея? — спросила я, пряча замерзшие руки под пазуху подальше от колючего осеннего ветра.
— А кто же еще, — Кочевник улыбнулся, будто знал это наверняка, и вежливо предложил мне свой бурдюк, прежде чем снова приложился к нему сам. — Она ведь Волчьей Госпоже осталась помогать, исполнять долг Кроличьей Невесты. Моя сестрица умная, трудолюбивая, небось работает, не покладая рук! А как иначе? Лето ведь заканчивается. Ты вот знала, что это Невеста каждый раз и возвращает наш мир к жизни после того, как его сжигает Рок Солнца? А что она деревья от зимы пробуждает? Молодых оленят вскармливает, если те останутся без матери? Потому я никогда не охочусь там, где растет вербена, ибо в тех краях, значит, охотники и так постарались на славу. Кроличья Невеста благоволит нам, но нельзя злоупотреблять ее добротой. Если охотники меры не знают, пища перестает расти, земля засыхает и люди вместе с ней. Как красный цвет — цвет проклятья и Дикого, так и зеленый цвет — цвет благодари божественной. И это, — Кочевник покачнулся, ткнув мозолистым пальцем в почки на мертвом тисе. — Высшее ее проявление.