Ловкость, скорость, провидение — таковы были дары Совиного Принца любому, кто осмелится оставить свой след внутри его следа. Маска, хранящая память и силу, благодаря которой Совиный Принц продолжал жить и оберегать.
Берсерк закрутился на месте волчком, не понимая, куда я делась. Снова взмахнул секирой, но не успел — я взмахнула мечом раньше. Его лезвие вошло воину в затылок прямо под выбритым сигилом воинской ярости, и он упал замертво.
В любой другой момент меня бы затошнило, но сейчас на это не было времени: стоило мне выдернуть меч обратно, как над ухом пронеслись снаряды пращи — свинцовые шарики, усеянные гвоздями. Стреляли откуда-то с верхушек елей. Кажется, то был охотник — такими же снарядами подбивают диких кабанов и зайцев, чтобы размозжить им черепа, но не повредить шкуры. Теперь черепа мозжили и моим воинам. Я сосчитала около двадцати дейрдреанцев по пути, пока наконец-то не нашла того, кто это сделал и пытался сделать то же самое со мной. Мужской силуэт притаился средь острой хвои, сидя на ветке. Когда я добралась до него, он как раз закручивал петлю со следующим камнем.
— Я здесь!
Керидвенец ахнул и едва не свалился с дерева, резко обернувшись. Ветка прогнулась под нашим весом. Забраться на ель оказалось проще, чем я думала, но вряд ли причиной тому была моя природная гибкость. Птичья легкость в теле легко поднимала и опускала, глаза смотрели дальше, чем видели, а руки и меч опережали даже мои собственные мысли. Знать, кто и что сделает в следующий миг, было приятно, как и побеждать.
— Что такое? Так быстро сбила с тебя спесь?
Запах клубничного вина заполнил легкие.
Охотник натянул пращу, целясь мне в голову, но тут ветка хрустнула, обрубленная моим мечом. Он рухнул вниз, распластался на земле и остался недвижим. Та побагровела под его затылком, встретившимся с камнем, который припорошило опавшей хвоей и сухими листьями.
Я хмыкнула, балансируя на сучке в несколько дюймов шириной, на котором могли уместиться разве что воробьи или Совиный Принц. На дереве оказалось спокойно, почти уютно вдали от проклятых песнопений, звенящей стали и криков умирающих. Я вдруг поймала себя на том, что не хочу спускаться отсюда вовсе, хочу смотреть на горящее поле издалека и не вмешиваться, как не вмешивались боги в ход человеческой истории — истории кровавой и зачастую бессмысленной.
Устыдившись и испугавшись этого, тут же потянулась к маске. Но прозрела вновь...
Там, на другом конце леса, светловолосый мальчишка тащил на себе раненного хускарла без ног и без рук. Тот был обречен умереть — это понял бы любой, лишь взглянув на его серое, безжизненное лицо, и то количество крови, размазанной по земле, что тянулась за ними тропой. Но мальчишка не привык сдаваться — на то он и мальчишка. Наконец-то отпустить полумертвого хускарла его вынудил лишь переступивший из-за огня керидвенец с копьем наперевес, присматривающий себе очередную жертву из числа воинов Дейрдре.
Мальчишка выпрямился и сжал кузнечный топор перепачканными пальцами.
— За королеву Рубин! — воскликнул тот так глупо, готовый не менее глупо умереть.
Гектор.
Я оставила маску на лице и сиганула с дерева вниз, но не разбилась, даже не споткнулась. Маска позволяла быстро восстанавливать силы и так же быстро бежать. Я пересекла лес на одном дыхании, повинуясь первобытному зову, хотя ум мой не разбирал дороги, сильно отставая от совиного духа. Хвоя и серое небо, темнеющее не то от дыма, не то в преддверии ночи, — сколько часов уже длилась битва? — слились воедино. К тому моменту, когда я достигла края полей, где остатки не перешедших к осаде города дейрдреанцев добивали врагов, Гектор уже получил, что хотел — войну.
Его топор торчал из грудной клетки бездыханно лежащего воина по самую рукоять.
— Рубин? Почему ты...
Да, это и вправду был Гектор, только русые кудри теперь покрывал коричневый налет, а лицо — слой грязи, за которым веснушки превратились в блеклые отметины. Если бы не округленные зеленые глаза, как только проклюнувшаяся трава в месяц сапфиров, я бы, возможно, даже не признала его.
Он сделал ко мне на встречу несколько неуклюжих переваливающихся шагов, покачиваясь от усталости и тошноты, а уже в следующую секунду я схватила его за шкирку и швырнула на землю из тех последних сил, что не принадлежали мне. В то место, где прежде стоял Гектор, вонзилось копье, увитое кованным узором виноградных лоз. Я рассмотрела каждую царапину на нем, каждый лист из бронзы, когда один из раненных, но не сломленных керидвенцев поднялся на ноги и снова бросился в атаку.
Запах клубничного вина вдруг ослаб и улетучился. На тело обрушилась тяжесть, усталость людская, отнюдь не божественная. Маска вдруг перестала помогать мне, истощившись, как любое живое существо, но помогли тренировки Сола. Лишь благодаря ему следующий взмах копья встретил мою костяную ладонь, а не грудь. Пальцы издали затяжной скрежет, словно железо ударилось о железо, и копье отскочило, оставив ошарашенного воина ни с чем.
Шаг. Взмах. Выпад.
Я никогда не думала, что буду убивать людей. Я думала, что буду спасать их, вести за собой, оберегать. «Покажи мне короля, который никогда не лишал жизни поданного, и я скажу тебе: то отныне ярл, а не король» — сказал отец как-то Мидиру в шутку, и сейчас в ней было больше истины, чем во всем, что я знала прежде. Еще одно тело упало к моим ногам с рассеченным горлом, и по тонкому лезвию меча шелковой лентой побежала кровь. Ее брызги испортили прекрасную маску, и медный вкус, соленый, как вода Изумрудного моря, осел на языке.
Я вытерла меч о штанину, прежде чем убрать его в ножны, и сняла с лица золотую маску. Гектор смотрел на меня снизу-вверх, развалившись на земле, хотя не был ранен, как стонущие вокруг хирдманы — и свои, и чужие. Он же был в полном порядке. Кажется, даже больше, чем я.
— Рубин... Послушай... — проблеял Гектор, уже зная, что я скажу. Он оперся о свой топор, приняв сидячее положение, и вытер с лица слезы и кровь. — Я тебя люблю. Ты ведь всегда знала это, верно? С самого детства. Думаешь, выковать для тебя броню было идеей Соляриса?! Думаешь, я не могу защищать тебя так же, как он? Я мужчина, и это долг каждого мужчины — сражаться за женщину, которую он любит, даже если она никогда не сможет полюбить его в ответ. Я также сражаюсь и за свою сестру, и за брата, чтобы все мы все могли и дальше праздновать вместе Эсбаты. Я отправился сюда по своей воли, Рубин, потому что я...
— У тебя есть с собой сыворотка? — перебила я, ни дрогнув от услышанного ни снаружи, ни внутри.
Гектор шмыгнул носом, растерянно заморгал от моего вопроса и похлопал рукой по карманам штанов, но вытащил из них лишь битые осколки. Ткань пропиталась лекарством, и в воздухе повеяло нотами горьких трав, спирта и чего-то едкого и маслянистого, что раз за разом спасало Гектору жизнь и убирало с его лица этот холодный пот, которыми он уже начинал покрываться у меня на глазах.
— Похоже, уже нет... Но... Но мне не нужна сыворотка! — воскликнул он, будто и впрямь не замечал, что слишком тяжело и часто дышит, а пальцы рук его дрожат, предупреждая о грядущей судороге. — Я взял сыворотку на всякий случай. Сахарная болезнь отступила, ты ведь сама, знаешь, как это бывает.
— Ты не мужчина, — прошептала я. — Ты безмозглый ребенок. Будь ты мужчиной по правде, то не оставил бы сестру на одних лишь богов молиться им о том, чтобы не остаться последней из своего рода. Ты ведь наверняка знал, что Ллеу тоже решил полететь, не так ли? Но все равно вызвался добровольцем. Уверена, тебе даже отказали — ты болен, юн и слишком ценен в кузнечном ремесле, чтобы тебя приняли в ряды лейдунга. Значит, ты проник в хирд без проса. Значит, ты предатель. Скажи, стоит ли мне бросить тебя в темницу по прибытии, как предателя? Может быть, мне заодно наказать тебя и за то, что ты за моей спиной сговорился с Солярисом и подверг его опасности? Может быть, ты как мужчина и за свои поступки ответить хочешь, а?