Гектор отвел глаза, сжал кулаки и ударил ими по земле, поднимая облако пыли. Поле битвы было не самым лучшим местом, чтобы читать нотации, но я не сомневалась, что если оставлю Гектора без них, он снова схватится за топор, как только я отвернусь. Впрочем, едва ли будет достаточно и этого. Потому я стала озираться по сторонам, ища, куда бы пристроить его и снять с себя хотя бы одну ответственность.
— Где Мелихор? — спросила я. — Ты видел ее? Она цела? А что Сильтан?
— Они все там.
Гектор указал вялым жестом на лес с другой стороны поля, где на кромке собрались павшие, но выжившие драконы, нуждающиеся в целительном для них времени и покое. Они все сложили крылья, улеглись на земле шеренгой, свернувшись в клубки, как змеи, и рубили хвостами да перекусывали пополам керидвенцев, если тем хватало ума приблизиться. Мелихор пряталась за спину Сильтана, как луна за солнце — серебро и золото. На пару с Бореем он отгонял всех, кто приближался к его раненным сородичам.
«Я всех подвела, папа? Ты сердишься?», — услыхала я плач Мелихор, когда схватила Гектора за руку, подняла на ноги и потащила его к драконам в укрытие.
«Совсем нет. Все хорошо, дочка», — успокаивал ее Борей, зализывая на животе той рану длинным языком, что осталась от выдернутого снаряда баллисты, валяющегося рядом. Он будто умывал своего детеныша, а не взрослого дракона: подмял Мелихор под себя, накрыл собой и очищал не только от ран, но и от грязи. — «Главное, ты донесла этого медведя в целостности. Посмотри, скольких врагов он уже поверг... Все благодаря тебе, моя ящерка»
Нестерпимо хотелось подойти к Мелихор, обнять за переломанное в падении крыло и попросить прощение за то, что из-за меня она вынуждена проходить через все это, но я знала — на войне должна быть только война. Я и так отвлеклась, и так вот-вот добавлю им забот — нечего Мелихор с Сильтаном тревожиться еще и обо мне с Солом. Потому я остановилась и толкнула Гектора в спину, чтобы он дошел до них сам.
— Слушай меня! — прокричала я ему в лицо, когда он непонимающе обернулся, и ткнула пальцем на проломленные деревья, образующие навес, под которым и поблескивала чешуя прячущихся драконов, ждущих, когда их раны наконец-то затянутся. — Немедленно иди туда и избегай сражения. Чтобы ни на шаг от Мелихор и Сильтана не отходил! Защищай только себя одного. Ты меня понял, Гектор? Скажи, что понял!
— Я понял, драгоценная госпожа, — процедил Гектор, понурив голову, припорошенную пеплом, что вдруг посыпался с небес.
В груди болело так, будто копье керидвенца все же достигло своей цели. Коса расплелась, волосы лезли в лицо, и даже от них пахло кровью. Основное сражение уже переместилось дальше — к стенам замка, где давно должна была быть и я. Между лесом и городом же почти не осталось людей. Больше половины из них ходили с красными таблионами на плечах, а те, кто носил черные, стояли перед ними на коленях, взятые в плен. Лишь сотня керидвенцев продолжала оказывать сопротивление. А тем временем один из мужей, перепачканный в крови настолько, что было не разобрать, к какому туату он принадлежит, носился по полю, как одержимый, и сносил каждого, кто попадался ему на пути — кажется, даже своих. Низкий, но широкий и коренастый. Казалось, будто на поле действительно случайно забрел медведь.
Не о нем ли случайно говорил Борей? Но это же...
— Напролом!
Мне и прежде доводилось видеть, как Кочевник сражается, однако никогда прежде он не смеялся, пока размахивал топором. Его заливистый хохот ознаменовал для врагов приближение смерти: керидвенец лишь успевал попятиться, заслышав его, как уже держал в руках собственную голову. Кочевник рубил их набегу, орудуя сразу двумя топорами — один талиесинский, его собственный, а другой керидвенский, очевидно, присвоенный, как трофей. На его шее по-прежнему раскачивалось ожерелье из кабаньих зубов, но дорогие ламеллярные доспехи, которые обошлись мне в двадцать золотых бляшек, исчезли: Кочевник снял абсолютно все металлическое и тяжелое, что стесняло его в движениях. Кажется, он избавился даже от обуви — бежал босяком, и тропу ему выстилали зеленые стебли вербены и земляники. Они росли там, куда он ступал, и там, куда только должен был наступить. Керидвенцы замирали, обвитые ими же, и не успевали выпутаться, как уже оказывались мертвы.
То, как стремительно Кочевник валил одного врага за другим, определенно было даром Медвежьего Стража, чья маска сверкала на его лице. Но природа, восставшая против них же, была даром иного божества. Оно поддерживало Кочевника и защищало его, как родного брата. Как Тесея, находящаяся по ту сторону нашего мира, чтобы менять и управлять стороной этой.
— Я же говорил, что то моя сестрица! Лучше Кроличьей Невесты. Лучше всех богов! — вскричал Кочевник, выдергивая из себя стрелы, как занозы, прежде чем снести с ног лучника и разрубить его пополам.
Я избавилась от второго такого, стреляющего из чащи: надела маску, достала меч и чиркнула им по руке, держащей лук, на миг раньше, чем керидвенец успел выстрелить в кого-то из моих людей. Маска будто бы отдохнула за то время, что я не притрагивалась к ней, и снова давала мне больше, чем я смела просить. Аромат полевых трав и вина. Шорох невидимых крыльев. Я находила воинов Керидвена, отказывающихся сдаваться, и заставляла их падать на землю. Не думая. Не сожалея. Не мешкая. Как если бы Мидир был на моем месте. Как если бы на моем месте был мой отец.
— Королева здесь! Королева тоже сражается! — послышалось рядом, и я обернулась, даже не заметив, как оставшиеся дейрдреанцы наблюдают за мной.
— За королеву Рубин!
— За Дейрдре!
— За Круг!
Они поднялись — даже те, у кого уже не было сил встать, — и двинулись на Морфран. Где-то на краю поля загудела тальхарпа, и песнопения вёльв, охотящихся на драконов в небе, заглушило пение моих хирдов. То была баллада о королеве Дейрдре, объявившей войну королеве Керидвен, когда та вознамерилась изморить весь Круг голодом и морозами, изготовив посох Вечных Зим из белого дуба. Все дети Круга знали, чем закончилась та история. Все дейрдреанцы знали, что так она закончится и сейчас.
Воины, взявшие пленных, собрались в общий хирд, сомкнули щиты, выставили копья с мечами и двинулись к Морфрану, где их ждала остальная армия и еще одно сражение. Последнее, так или иначе.
«Рубин!»
Солярис выпрыгнул передо мной так резко, что дрогнула земля, и хрустнули поломанные вражеские мечи под когтистыми лапами. Жемчужная чешуя его была сплошь красной, от морды с горящими золотыми глазами до кончика острого хвоста.
— Чья это кровь? — спросила я тут же.
«Не моя».
Чувство неимоверного облегчения согрело кончики пальцев. Я схватилась руками за гребни у Сола между лопаток и подтянулась вверх, заботливо подталкиваемая снизу раскрытым крылом. Казалось, прошла целая вечность, как мы с ним спустились на землю. Моя броня тоже успела испачкаться — и то, слава богам, тоже была не моя кровь. Солярис хорошо различал ее по запаху, потому и не стал спрашивать, в порядке ли я. Ни одна царапина не укрылась бы от его взгляда. Он осмотрел меня еще пока я усаживалась у него на спине и коротко заурчал, когда я прижалась к его шее щекой. Горячий и невредимый, хоть и потрепанный, как и я. Это было уже величайшей победой за сегодня — снова его обнять и оказаться вместе высоко над землей.
Раньше небо было мне домом, а теперь стало и убежищем. Как и тогда в лесу, где совиная маска просила меня остаться, здесь не проливалась кровь, не гремели мечи и не кричали умирающие. Здесь было спокойно и тихо. Лишь вдали над городом вились драконы: они никак не могли разделаться с баллистами и вёльвами, следуя моему приказу не трогать мирных жителей и их деревянные жилища, рискующие вспыхнуть от любой искры. Оттого замок Омелы по-прежнему возвышался нетронутым над алеющим горизонтом, похожим на кровоточащую рану. Отсюда он напоминал волчий клык, с заостренными к верху башнями и окнами янтарно-желтыми, как глаза диких животных.
— Где Ллеу? — спросила я громко, наклонившись к уху Соляриса, в котором на ветру дрожала изумрудная серьга. — У вас получилось?