Селен. Селен. Селен.
Приди. Приди. Приди!
— Ты наконец-то позвала меня, Рубин.
В тот миг, когда надежда оставила меня, мир наконец-то перестал кружиться и остановился. Небо очутилось сверху, земля — снизу, как положено, и в нескольких дюймах от моих висящих ног. Что-то крепко держало меня под поясницу и колени, избавив от страха и отчаяния. Меня обнимали, гладили по спине и плечам, словно баюкали перед отходом ко сну. В фарфорово-белых руках Селена было так комфортно и безопасно, что казалось, нет ничего более естественного, чем находиться в них.
— Госпожа, — прошептал он, наклонившись ко мне. — Я теперь с тобой.
Его алые ресницы трепетали вокруг таких же алых глаз, а волосы стекали по плечам кровавым дождем. Он по-прежнему носил рубашку с цветочной вышивкой и дорожный плащ, но ступал босиком — таким был Селен, когда совиные крылья заключили его в клетку, и таким он остался. Несколько коричнево-рыжих перьев еще торчали из-под его воротника, как напоминание о том, что же я натворила.
— Госпожа, — повторил Селен снова, смакуя каждый звук моего имени, и аккуратно поставил меня на землю. Ноги подкашивались, не слушались, как и все остальное тело. Дрожащими пальцами я по-прежнему хваталась за грудь и шею Селенита, не веря, что действительно жива и по-прежнему стою посреди Керидвена на очередном поле, где шла еще одна вялая остаточная битва. — Госпожа, чего ты хочешь? Просто скажи мне.
Селен наклонился еще ниже, и его длинные красные волосы лизнули мои щеки, как огонь. От него ничем не пахло — абсолютно ничем. Вездесущая пустота, которой он являлся, хоть и нежная ко мне, как шелк. Руки у Селена были шелковыми тоже: он погладил меня по золотой маске, стирая с нее слезы, просочившиеся сквозь прорези для глаз, и терпеливо ждал ответа ответа. Падение перемешало в голове все мысли, стерло все слова, предупреждения и клятвы.
Я уже призвала проклятье — да будет оно проклинать.
— Мне нужно добраться до замка Омелы, — прошептала я едва слышно.
— Хочешь, я убью всех, кто будет стоять на твоем пути к нему? — спросил он. — Всех врагов твоих. Хочешь, Рубин? Хочешь?
— Хочу, — ответила я едва слышно.
Селен улыбнулся. Он был таким красивым, искрящийся пламенем в лучах заходящего солнца, что было очень легко потерять, где заканчивается он и начинаются другие люди, черты которых он себе присвоил. Легко забыть, что его лик не принадлежит ему вовсе.
Селенит обхватил мое лицо ладонями и поцеловал маску, прижавшись к острому совиному клюву бледно-серыми губами.
— Я убью всех, кто помышляет зло о тебе, госпожа. Всех, кто может тебе помешать. Как тогда в Свадебной роще. Я проложу путь к твоей мечте. А затем мы наконец-то отправимся домой.
И он растаял раньше, чем я успела прийти в себя и пожалеть о сказанном.
Огонь в Керидвене утих. Снег растаял, и на земле наконец-то показались цветы — растоптанные хирдами камелии с многослойными лепестками, похожими на женские юбки. Я сорвала один из них, уцелевший на вид, но уже спустя секунду тот раскрошился у меня в пальцах: иней берёг их красоту, пока в то время как сами цветы были давно мертвы. Они застилали все поле, как и трупы, которых вдруг стало становиться все больше прямо у меня на глазах. Керидвенские воины-одиночки, избежавшие плена и атакующие таких же одиночек-дейрдреанцев, отставших от своих хирдов, начали падать плашмя, а вёльвы, пришедшие им на помощь — ронять прялки с шерстяными нитями. Одна из них едва успела запеть и намотать на кулак пряжу, заметив меня, как руки ее разлетелись в разные стороны, вырванные у основания плеча. Брызнула кровь на мертвые цветы.
Шаг. Еще одна вёльва упала рядом.
Шаг. Вёльва. Шаг. Вёльва.
Там, где я ступала, падали и умирали люди.
Красный туман больше не был туманом в привычном понимании этих слов, но все еще оставался неуязвимым и почти неосязаемым. Селен двигался так быстро и хаотично, что мои глаза не могли уловить его силуэт. Я знала, где он, лишь по тому, что там хирдманы вмиг разлетались на куски; лишались рук, ног, лица или сразу головы. Он не обременял себя ни милосердием, ни осторожностью, а еще, оказывается, плохо отличал врагов от друзей — некоторые дейрдреанцы гибли тоже. Словно колесо с гвоздями катилось по полю — и вот я стою посреди него совсем одна. Селен расчистил поле и проложил для меня тропу из расчлененных тел, как и обещал.
Однако вместо того, чтобы пойти по ней, я развернулась и бросилась на поиски Соляриса. Зная, сколь ревностно Селен относится ко мне, я не осмелилась звать его по имени, а потому искала молча, там, где, как мне казалось, мы упали. Однако никаких поломанных деревьев, никаких воронок и следов драконьего присутствия поблизости не было. Тогда я вернулась обратно, остановилась и сняла с лица маску, чтобы вдохнуть свежий воздух, но первый же его глоток подтолкнул к горлу желчь, и меня вырвало. Мир утратил реалистичность, стал слишком зыбким и неправдоподобным. Оттого казалось, что бреду я во сне, а не наяву, и все происходящее не более, чем та лихорадка, которую я с трудом переживала в детстве, заболев после снежных игр с Гектором и Матти.
Быть может, я не там ищу? Быть может, Солярис не упал вовсе?
Стараясь держаться подальше от скопления трупов, я принялась плутать по полю зигзагами. Селен не оставил ни одного раненного, ни одного живого. Я перешагнула через мужчину с рыжими косами и грудной клеткой, распахнутой настежь, как ворот рубахи, а затем переступила и женщину без половины туловища. Где-то поблизости вскрикивали от ужаса, но быстро затихали. Несколько раз ко мне подбегали мои хускарлы, чтобы защитить — они не ведали, что защищать нужно от меня. Никто из тех, кого я спрашивала, тоже не видел ни Сола, ни его следов. Зато они наперебой причитали о Диком, призванном керидвенскими вёльвами, но не прирученным; косящим людей, как саранча пшеницу. Тем временем в отражении их замызганных кровью щитов на меня смотрела некогда молодая женщина, постаревшая за один день: грязно-серые волосы, как у потрепанной мотанки*, осунувшееся лицо. Даже в глазах не осталось цвета, никаких больше васильков — только пепел, словно на радужке мечом высекли ужасы войны.
Когда я наконец-то дошла до стен Морфрана, преодолев пешком те несколько лиг, что разделяли его с Поющим перевалом, куда я вернулась за Солом, нигде больше не осталось врагов. Селен расчистил весь Керидвен, и дейрдреанцы выстроились перед запертыми вратами города. Под бой знаменосцев они распевали бардит* — устрашающий шепот, медленно разгоняющийся до леденящего крика, а затем стихающий обратно. Песнь войны, вызова и торжества.
Я встала перед вратами тоже и снова надела совиную маску.
— Ты попыталась убить меня, поэтому скоро я сравняю Морфран с землей, — прошептала я в червонное золото, зная, что меня услышат. Фиолетовый смог вился вокруг зазубренного мерлона, на котором в ожидании приказа стояла стража с луками и арбалетами наперевес. Гигантские врата, облицованные белоснежным и светоотражающим металлом, делали их похожими на кайму фарфоровой чаши. В высоту они превосходили оставшийся позади лес в десять, а то и в двадцать раз, но я не лгала Омеле. Теперь уничтожение Морфрана было неизбежно.
Ведь если Соляриса нет там, откуда я пришла, значит, он где-то там, куда я...
— Приходи, — Голос Омелы наконец-то прорезал расстояние, когда я уж больно решила, что сейд ее иссяк, и она не ответит более. — Проходи, Рубин из рода Дейрдре. У меня есть то, что тебе нужно.
Я дрогнула внутри, но не снаружи, когда ворота приоткрылись совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы мог протиснуться ребенок или очень худая женщина.
Значит, я права. Солярис все-таки не упал — он у Омелы.
— Драгоценная госпожа, вам нельзя туда одной! — воскликнул кто-то из хускарлов мне вслед, когда я приказала армии разбить лагерь и ждать если не моего возвращения и ударов морфранского колокола, то драконьего огня — чего-то, что избавит их от сожалений, если все-таки придется пролить невинную кровью.
Я вошла в город молча, не оборачиваясь и не страшась, зная, что если и умру сегодня, то не здесь, — холодок от присутствия Селена, которому я шепотом велела не вмешиваться, плотно сидел на коже. Я двинулась прямо к замку, похожему на волчий клык, и, когда ворота закрылись за моей спиной, с удивлением обнаружила, что хускарлов у Омелы не осталось — только те, что сторожили крепостные стены. Улицы были пусты, наполненные косыми хижинами из сосновых срубов с вальмовыми крышами, и нигде, несмотря на темнеющий вечер, не горело ни свечи, ни очага. Однако безмолвие Морфрана было обманчивым, как и его смирение: сквозь дверные щели мне в спину летели обрывки нидов, проклятия, желающие сгореть в пасти Дикого. Иногда в пробоинах ставней мелькали человеческие глаза, желающие видеть, как я иду прямо ему навстречу.