Омела взревела. Она успела затушить самый близкий к ней костер щепоткой черной соли, которая тут же погасила дымящие поленья, и выдернула из волос то, что еще мгновение назад казалось мне заколкой — веретено. Повязки опали с ее изрезанных рук. Как и Ллеу, вместо пряжи она использовала свою кровь — вспорола острым носком вену под сгибом локтя и заплела кровавые нити пальцами. Быстрее, чем Ллеу, задравший рукава и делающий то же самое. Яростнее, чем кто-либо из умерших и по сей день живущих. Такую ярость было не обогнать.
— Из Матти получится хорошая королевская вёльва, госпожа, — улыбнулся он обагренным ртом, прежде чем упасть замертво под прощальный звон своего черного колокольчика.
Ясу, прежде вялая и безучастная, способная бороться лишь с собственной слабостью, вдруг встрепенулась. Неизвестно, что именно придало ей сил, — веретено в руках рыдающей от отчаяния Омелы, которое она направила на меня, или же Ясу все это время лишь притворялась, ждала подходящего момента, чтобы лев вновь одолел волка. Она толкнула Омелу так сильно, что сбила с ног и ее, и затушенную костровую чашу, стоящую на лестничном выступе. Вместе они покатились по ступенькам, и Ясу очутилась на голой земле, разбив себе не только связанные руки, но и лицо.
Я тут же подорвалась к ней, с трудом оторвав себя от тела Ллеу, которого коснулась, обняла, сжала, надеясь исправить неисправимое. В отличие от него, Ясу все еще была жива, и я поспешила оттащить ее подальше от лестницы и поднимающейся Омелы, ищущей свое веретено, которое Ясу незаметно подобрала и теперь крепко прижимала вместе с цепями к груди.
— Омела, — позвала я, выпрямившись среди лежащих тел тех, кого клялась защищать. — Омела... Ты знаешь, что это конец. Остановись.
Она продолжала ползать по лестнице, ища веретено, и копошиться израненными руками в высыпавшейся золе и углях под перевернутой чашей. Красно-молочную кожу быстро покрыла копоть, белое платье почернело, как ткружево на подоле, и вся Омела словно начала таять, уменьшаться у меня на глазах, лишенная своих вёльв, своего оружия и чести. Мне даже было не нужно обнажать меч, чтобы окончательно победить ее. Достаточно просто было стоять, смотреть и слушать:
— Я пожертвовала всем ради своего туата! — кричала она. — Я пожертвовала отцом, братьями, сестрами. Собой! — Омела встряхнула руками, усеянными сотнями старых и новых порезов, зарубцевавшихся и безобразных, которые прежде скрывали ее широкие рукава. — Волчья Госпожа сама избрала меня. Она явилась ко мне во сне, пообещала конец заморозкам и лишениям, если я сожгу свою семью, если наберусь смелости самой возглавить свой народ. Ибо я такой же потомок Керидвен, как ты потомок Дейрдре. Я тоже королевской крови. Я заслуживаю того, чтобы войти в историю!
— Может быть, заслуживаешь, — ответила я. — Однако ты умрешь раньше, чем история запомнит тебя, если не остановишься прямо сейчас. Керидвену никогда не быть независимым туатом. Он часть Круга — часть моих владений. А я его, — твоя, — королева. Верни то, что мое по праву, и я сохраню тебе жизнь.
— Я тебе не верю! — вскричала Омела, и зазвеневшие слезы разбили ее голос на части. — Твой отец то же самое тем ярлам, чьи семьи в конце концов предал огню и мечу! Вы, дейрдреанцы, только это и умеете. Оскверняете Керидвен снова и снова, рвете его на части, как дворовые псы... Присваиваете себе нашу историю, нашу славу, наши мечты...
Я поджала губы, терпеливо слушая ее истерику. Той не было бы конца и края, узнай Омела, что ее туат отныне станет принадлежать драконам. Ворошить прошлое в ответ, предаваться взаимным оскорблениям и пристыжать Омелу за то, что содеяли ее предки, я тоже не видела смысла. Его не было и в тех распрях, что она учинила. Все, чего я хотела сейчас — это поскорее закончить их и вернуться домой. Потому и сказала только:
— Все кончено, Омела. Оглянись.
И она оглянулась. Бросила попытки найти потерянное веретено, обвела взглядом круг из мертвых вёльв, в который была заключена, и посмотрела на сидящую за моей спиной Ясу, уже расправившуюся с цепями и освободившуюся. Затем Омела медленно встала на ноги, подошла к краю лестничной платформы с сжатыми кулаками и льняными лентами, сползающими с них... И снова упала на колени, рыдая в голос, как дитя.
— Керидвен сдается, — выдавила она сквозь сотрясающий ее плач. Две белокурые косы на ветру — тот поднялся, возмущаясь, но Омела все равно договорила: — Я сдаюсь на милость Дейрдре.
Боги, мертвые и живые, услышали ее слова. И драконы, кружащие над городом, тоже. Где-то забил колокол, треснули каменные ворота. Растерев грязными пальцами лицо, я двинулась к Омеле, чтобы пленить ее.
— Ты правда оставишь меня в живых? — спросила она хрипло, когда между нами оставалось не больше семи шагов.
— Правда. Ты будешь жить.
Омела вытянулась и встретилась со мною глазами. По ее порозовевшим щекам еще бежали слезы, пухлые губы были слегка приоткрыты. Это невинное выражение, вызывающее жалость, навеки застыло на ее лице, когда голова Омелы вдруг сорвалась с плеч и запрыгала по ступенькам к моим ногам.
— Прости, госпожа, — сказал Селен виновато. — Но она с такой злостью смотрела на тебя! С такой злостью, ах! Я не смог этого вынести.
Он стоял позади ее обезглавленного туловища в белом платье с волчьим мехом на воротнике, застывшего в смиренной позе, прежде чем тело это завалилось на бок, и хлеставшая из шеи кровь побежала рекой. Голова Омелы остановилась в нескольких дюймах от носков моих сапог. Белокурые косы растянулись на лестнице, а голубые глаза застыли напротив моих, не моргая.
— Что ты наделал, Селен? — прошептала я, не в силах перестать смотреть в них и видеть свое нарушенное обещание.
Я сказала ей, что она будет жить. И я соврала.
Так вот, значит, почему Селен не появлялся до сего момента... Вовсе не потому, что послушался меня и позволял самой со всем разобраться, а потому что питался. Я осознала это, лишь взглянув на него: подбородок тонул в крови, измазав острые зубы и нос, а синяя рубаха под расстегнутым плащом превратилась в тряпку, изрезанная мечами, топорами и стрелами. Но прорехи на ткани не переходили в прорехе на коже: Селен был цел и невредим, и сквозь разорванные швы виднелся лишь его худой подтянутый живот.
— Назад, госпожа!
Судя по тому, как легко веретено Омелы, воткнутое бросившейся вперед Ясу, вошло ему в живот и как легко вышло обратно, вытолкнутое самой плотью, наелся Селен досыта.
— Не тронь моих ярлов, Селенит! Они нужны мне.
Он замер с пальцами, почти сомкнувшимися на горле кряхтящей Ясу. Еще бы чуть-чуть — и ее голова покатилась бы следом за головой Омелы. Но сколь неуправляемым, прожорливым и бездумным Селен не оставался, мои слова не были для него пустым звуком. Они все еще находили в нем отклик, как монета, упавшая на дно пустого колодца — эхо да и только. Потому Селен замер, подвесил Ясу над землей, заставляя дрыгать ногами от нехватки воздуха, и озадаченно взглянул на меня через ее плечо.
— Хорошо, — неохотно сказал он в конце концов и швырнул Ясу через дальнюю костровую чашу так, что, приложившись головой о ее медный край, она уже не нашла сил подняться. — Тогда, раз мне больше некого убивать ради тебя, предлагаю...
Что-то просвистело у меня над ухом, всколыхнув волосы, и Селен замолчал на полуслове, а затем неуклюже пошатнулся от удара копья, пробившего ему грудь. То, брошенное с силой берсерка, пролетело мимо так стремительно, что он даже не успел увернуться, а я — заметить, как кто-то подкрался сзади. С традиционным кованным узором Керидвена, копье воткнулось Селену куда ровнее, чем веретено Ясу — прямо в сердце.
— Попал! А ведь действительно куда удобнее топора, ха-ха.
Я повернулась. Кочевник стоял на самом краю господского двора у двух мраморных столпов, через которые я вошла и которые вместе с кругом распластанных убитых вёльв отделяли замок от остального города. Чумазый и растрепанный, уже с тремя топорами-трофеями на поясе, не считая своего собственного, Кочевник даже с дюжиной колотых ран выглядел бодрым и довольным жизнью. За его спиной Морфран уже вовсю заполоняли хускарлы, ворвавшиеся в город и теперь стремительно подчиняющие его себе. Там же мелькала разноцветная чешуя приземлившихся драконов. Жемчужная была среди них. Человеческий силуэт, облаченный в нее, протиснулся через те же мраморные столбы и отпихнул Кочевника с дороги.