Не произнося ни слова, я осторожно обошла Селена по дуге, помня о своих красных волосах и завете Принца не соприкасаться с ним, и опустилась на стул, предварительно оттащив его за спинку на самый дальний край стола. Селен проводил меня взглядом задумчивым, но не удивленным, и, пожав плечами, тоже подвинул свой стул так, чтобы сидеть рядом. Похоже, он и в самом деле не понял, что отсаживалась я не от вазы с пышными сухоцветами, которые уже изрядно насыпались в тарелки, а от него.
— Сегодня Осенний Эсбат, — сообщил он, пока я искала столовые приборы под ворохом бронзово-желтых листьев, каждый вдох над которыми переносил меня в далекие и дикие леса. Найдя в конце концов одну только ложку, я принялась разделывать мясо ей, проглотив и расспросы, и тревогу, но отсчитывая мысленно: значит, прошло уже несколько дней с войны... Сегодня первое полнолуние месяца жатвы. — А помнишь Летний Эсбат? Как мы танцевали под тисовым древом, а потом целовались под яблоневым? Раньше я никогда не присутствовал на народных гуляниях во плоти. Это ты показала мне их. Лишь мельком, когда я только-только появился, то видел, как деревенские встречают весну. Они разожгли огромный костер, потушив очаги во всех прочих домах, и стали прогонять через него скот, подгоняя тот хворостиной, а затем прыгали через костер сами. А как встречают Осенний Эсбат? Я правильно украсил зал? Возможно, стоило спросить тебя, но я боялся, что ты еще спишь. Наше приземление было... неудачным. Ты ударилась головой, когда мы садились. Все потому, что вторить драконьей сути сложнее, чем людской. Это был лишь второй раз, когда я принимал ее. Мне следовало потренироваться заранее, прости...
Селен говорил что-то еще, — выплескивал все без разбора, как обычно, слишком истосковавшись в одиночестве, — а я все так же молчала. Только потерла голову в области затылка, где нащупала шишку, как доказательство той самой «неудачной посадки», а затем снова сосредоточилась на своей тарелке. Что-то с ней было не так. Сначала мясо не поддавалось ни ложке, ни ногтям, и я решила, что дело в неудачно подобранном куске говядины, поэтому целиком поднесла его ко рту и...
В нос ударил кислый смрад.
— Сколько этой пище дней? — спросила я.
В полумраке, за бестолковой болтовней, собственным отчаянием, затхлостью пещеры и пряностью осенних листьев, я и не заметила, что ужин сей состоит из одной трухи. Жаркое было таким же испорченным и гнилым, как вся остальная пища у нас в тарелках. Овощи исходили вязкой горькой слизью, а хлеб оказался зеленым вовсе не из-за специй и тимьяна в муке, а из-за плесени, покрывшей его, деревянный, налетом. Из съедобного на столе было попросту ничего, поэтому, отодвинув тарелку, я потянулась к кувшину с водой, желая хотя бы напиться вдоволь, но и там не оказалось питьевой воды — лишь соленая, морская.
Селен знал, чем питаются люди, но не ведал, что питание может их и убить.
— Что-то я принес, когда ты навестила меня впервые, а что-то, пока ты спала... Тебе не по нраву еда, госпожа? Слишком пресная? Или слишком соленая? — спросил он обеспокоенно и положил себе в рот тот же кусок, который я выбросила из рук, плюясь. Селен прожевал его легко и даже не поморщился — ни от жесткости, ни от омерзительной кислоты, — и объяснил: — Я не чувствую ни вкуса, ни запаха Сколько бы чужих языков не проглотил, а свой у меня все равно, что кусок железа — только людей на него насаживать, ха-ха.
Я поджала губы, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту — не то от скопившегося над тарелкой запаха, не то от смеха Селена, который непростительно напоминал смех Соляриса, оставшегося где-то далеко-далеко. «Нужно лишь продержаться подольше. И попробовать найти Сенджу», — напомнила я себе и глубоко вздохнула. А это означало никакой вражды, никакой грубости. Здесь я гостья — не королева, но и не пленница. Именно так мне подобало себя вести, пока это было возможно.
— Селен...
— Да, госпожа?
— А где слуги? — спросила я осторожно, решив начать издалека. В конце концов, кто-то же накрыл Селену стол, переодел меня, да и осеннее убранство собрал, причем за кратчайший срок. Вряд ли Сенджу устроился к нему сенешалем. Разве что был кто-то еще, кого я не видела, или...
— Здесь никого больше нет, — ответил Селен и улыбнулся от уха до уха. — Только мы двое.
Я побледнела. Мысль о том, что Сенджу, вероятно, куда-то ушел или я неверно поняла Селена и его нет здесь вовсе, невольно перебила другая: получается, это он переодел меня. Кожа тут же зачесалась, как от пыли, и я беспокойно заерзала на стуле, оттянула пальцем ворот платья, ставший слишком узким и тугим. Впрочем, неприкосновенность моего девичества — последнее, о чем мне стоило волноваться, будучи взаперти один на один с вездесущей пустотой.
— Мы здесь точно одни? — принялась выпытывать я снова.
— Точнее не бывает, госпожа.
— Но ты ведь сказал, этот дом для нас построил Сенджу...
— Да, так и есть, — кивнул Селен. — Он часто прилетал сюда, когда я еще был... другим. Тогда я был почти повсюду и видел, как он разговаривает со звездами и морем. Потом я сам решил взглянуть на это место глазами человека, у которого их забрал, и увидел здесь то же, что вижу сейчас. Самого Сенджу здесь уже не было, и это к его благу, ибо после того, как он попытался нас убить...
Я вконец растерялась и снова уткнулась в свою тарелку, пускай в ней и нечего было есть. «Хороший дипломат подобен реке: меняет русло, чтобы обойти валун, а не разбивает его и не разбивается сам», — поучал Гвидион. Но у меня не было другого русла — другого варианта, кроме как цепляться за идею о Сенджу. Ошибался или Селен, или я. И во втором случае тот компас...
Я тряхнула головой, отказываясь думать об этом, чтобы не терять надежду, и сосредоточилась на том, на чем могла.
— Когда ты вернешь меня домой, Селенит?
Тон мой, несмотря на нетерпение в голосе, оставался таким, будто я ожидала услышать «завтра» или «через неделю», но никак не:
— Домой? О чем ты? Мы уже дома, Рубин.
Я стиснула пальцы в кулак так крепко, что согнула оловянную ложку пополам. Даже королевская выдержка давала трещину там, где ожившее проклятье смеет предъявлять на меня свои права. Только слабость тела и рассудка, а также память о Принце и осторожности, привитой Солом, помогли эту трещину залатать. Я вцепилась ногтями в зачерствевшую булку хлеба, раздирая ее, чтобы добраться до мякоти и, выбрав оттуда плесневелые кусочки, съесть хотя бы несколько крошек. Может, Селен и был способен обходиться без какой-либо пищи, но я — нет. Быть обезвоженной сейчас означало для меня быть легкой добычей, а умирать быстро я не собиралась.
— Селенит, — снова позвала я, когда выела из куска хлеба все, что могла. Его имя было таким же кислым на вкус, как прогнившая еда на столе. — Верни меня в Столицу, пожалуйста.
— Зачем?
— Затем, что я королева Круга, и мое место там, где я могу им управлять. Не здесь.
— Хм, — Он замычал и протянул длинные бледные пальцы к моей щеке, чтобы накрутить на них кроваво-красный локон, выбившийся из прически. Я не дала ему этого сделать, отведя голову назад. — Твоя коса уже растрепалась. Я плохо заплетаю волосы, да? Хочешь, расчешу тебе их вечером? Как Солярис расчесывал. Я буду заботиться о тебе ничуть не хуже.
«То, что он с тобою сделать хочет, сделай с ним, ибо он от тебя не отделим...» — сказал Совиный Принц на смертном одре, но, наблюдая за Селеном сейчас, я не могла понять, что он хочет сделать, кроме как любить меня. Быть рядом. Обладать. Есть ли в напутствии Принца подоплека, которую нужно расковырять пальцем, как сырое тесто, чтоб понять? Или все надо понимать буквально? Мне нужно полюбить Селена в ответ? Нет, это уж вряд ли.
«Чтоб раз и навсегда покончить с пустотой нутра, он должен...»
Я запыхтела, удрученная, точно сидела над руническим ставом, как в детстве, и никак не могла сложить мало-мальски читаемую вязь. Все вокруг казалось таким абсурдным, что реальность путалась с моими домыслами. Я говорила Селену о ненависти — он говорил мне о любви. Я просила вернуть меня домой — он предлагал сделать мне прическу. Возможно, если познать абсурд значит самой быть абсурдной...