— Отпусти меня! Все должно быть не так!
Я оторвала от него кусок, проглотила и тут же оторвала следующий; не жуя, не раздумывая. Дробила клыками кости с суставами и наполняла желудок омерзительной безвкусной плотью, выпивая даже кровь, которую Селен набрал из тысяч других людей по всему континенту. Тем самым я будто и впрямь возвращала отнятое: очень скоро сопротивление Селена стало слабым и вялым, и ни одна из ран, которые я нанесла ему, так и не зажила. То, что должно было быть целым, наконец-то целым и становилось, и даже его проклятая природа не желала препятствовать этому.
— Это тебе за Матти! — прорычала я, утратив и человеческий голос, и облик, но зная, что Селен все равно услышит и поймет меня, пускай от его головы и осталась лишь челюсть, а от тела — половина туловища. — Это за Ллеу! — Еще один кусок был вырван и съеден вместе с костями и хрящами. — А это за Кочевника! — И еще один. — За Совиного Принца и всех богов!
— Ты... – Селен улыбнулся остатками того, что некогда было его ртом. – Ты все равно такая красивая, Рубин.
«То, что он с тобою сделать хочет, сделай с ним»
И я сделала. Я не оставила от Селенита ни крошечной его части — все разорвала, раскрошила и съела. Сначала голову, чтобы алые глаза больше никогда не смотрели на меня с тем одержимым и болезненным обожанием, с каким смотрят звери, не люди; затем я перегрызла шею, руки и белоснежную грудь с тонкими ключицами, а после добралась и до всего остального. Крылья остались сложенными, прижимаясь к спине, чтобы не задевать свод пещеры, а хвост сгребал останки и кости вокруг, дабы я ничего не забыла и не упустила. Боясь, что Селен вернется, я вылизала даже пол от его крови, и в конце концов передо мной остались лишь обломки слишком твердых и широких костей, не пролезающих в горло, да лоскуты порванной одежды. То, что всегда было пустотой, в нее же и превратилось.
А спустя время, пока я облизывалась и на всякий случай проверяла щели в полу, драконья чешуя снова растаяла. Ко мне вернулась отринутая человечность и человеческое естество, крошечное голое тело в залежах костей и крови. Оно смотрело на меня из надколотого и опрокинутого трюмо необычайно спокойным взглядом, пропуская сквозь пальцы локоны волос, слипшиеся и грязные, но снова светлые, как липовый мед.
Я села на полу в центре комнаты, подтянула колени к груди и оглянулась по углам, когда те вдруг наполнились звуками далеких дивных голосов. Так звучали осколки исцеленного мира, соединяясь.
На Западе запела пастушья флейта и засмеялась Кроличья Невеста. На Востоке зазвенели монеты из злата и захлопали крылья Совиного Принца. На Юге зарычали хищные звери и поднял свой топор Медвежий Страж.
Все снова вернулось на круги своя — и боги тоже.
— Рубин?
Боль оставила после себя слабость, а осознание случившегося — желание забыться, потеряв сознание. Зато в желудке было тепло и тяжело. Чувство сытости казалось отвратительно приятным, а долгожданная целостность ощущалась, как вправленный на место позвонок в спине. Я подняла голову и увидела Соляриса, стоящего надо мной с чистым покрывалом в руках. Даже сейчас он смотрел на что угодно, только не на мое нагое тело. Это заставило меня улыбнуться, несмотря на медный вкус крови, растекшийся во рту, когда я облизнула зажившие губы.
— Со мной все хорошо, — сказала я. — Теперь мы можем лететь домой.
15. Горячее, чем звезды, крепче, чем сталь
Несмотря на то, что все осколки мироздания собрались воедино, трещины на нем еще зажили. Однако теперь сквозь них сочилась не кровь, а золото.
Пшеничные поля, еще недавно выеденные гнилью до последнего зернышка, лоснились длинными блестящими колосьями. На каждой ниве трудилось по семеро, а то и с дюжину крестьян. Мешки с собранным зерном расходились по всей деревне и за ее пределы, покуда ни один погреб не мог уместить в себя столько урожая разом. Мельницы крутились, разгоняя облака, топились каменные печи, и даже из самой бедной хижины струился аромат сдобной выпечки и хлеба. Воскресшие боги словно умилостивились и щедро вознаградили человечество, посеяв в нашу отравленную землю собственные благословенные семена, что всходили даже там, где до этого не всходило ничего и никогда. Так зима больше не грозила Кругу ни болезнями, ни голодом, и даже обещала стать самой сытной за последнюю тысячу лет. Оттого весь континент трудился с самого восхода солнца до его заката, а после пел и праздновал, гулял по улицам с раскрашенными лицами, как накануне летнего Эсбата, пускай уже скоро должен был наступить Эсбат зимний.
На улице было тепло неестественно, почти что жарко, и никакие заморозки не угадывались ни в ярком солнце, ни в зеленой траве. Раньше, куда бы ты не пошел в месяц пряжи, всюду тебя встречал скрипучий мороз, слякоть и увядшие цветы. Теперь же все утопало в золотых листьях с такими же золотыми плодами на каждом мало-мальски окрепшем древе, словно осень спелась с весною и провернула Колесо года вперед.
Но не только пшеничные поля и деревья, — яблони, груши, сливы, — принесли богатый урожай, заплодоносив всего за несколько ночей — кустарники зацвели тоже. Белые ландыши и маки снова застелили собою всю тропу от замка Дейрдре до Цветочного озера, и кленовые леса, что обступали его, наводнились крупными и сочными ягодами размером с наконечник стрелы каждая. Потому наша с Солярисом игра, кто соберет больше черники, закончилась, едва начавшись: мы сделали всего несколько шагов вглубь золоченной рощи, как обе корзинки сразу заполнились доверху. Малина, брусника и красная смородина давали сок сладкий и липкий, как мед. Он тек по пальцам, собирался в уголках губ, когда вместо корзины ягоды стали отправляться сразу в рот, и вкус их на кончике раздвоенного языка, сплетающегося с моим, казался особенно вкусным.
— Сол, ягоды...
— Соберем новые.
Корзинка опрокинулась где-то под нашими спинами. Трава, хоть и желтая, как солома, оказалась упругой и мягкой. Она запуталась в его и моих волосах, защекотала обнаженную кожу и быстро промялась под подстилкой из снятых одежд да тех самых раздавленных ягод, высыпавшихся из корзины. Сколько бы лет не миновало, сколько бы не миновало битв и трагедий, Солярис никогда не менялся, как эта самая осень, будто навеки застывшая. Горящие янтарем глаза смотрели на меня так, будто видели впервые, и мне захотелось убрать расплетшиеся волосы с груди, чтобы он смотрел еще дольше, еще внимательнее. Так я и сделала. Горло Соляриса дрогнуло. Взгляд опустился ниже. Поцелуй со вкусом черники стал солоноватым, терпким, когда Солярис сначала прошелся губами там, где проходился ими по мне еще в сиде.
Везде, где я касалась Сола, кожа его становилась горячей, как раскаленные угли, и прорезалась жемчужная чешуя. Я проложила дорожку из перламутра собственной рукой — от бордовой полосы на шее по крепкой груди и до плоского живота, где в самом низу кончики пальцев царапали короткие белоснежные волосы. Я рассекла бедные шрамы на его ребрах, обвела напряженные мышцы, очерченные под полупрозрачной кожей рельефом, и вернулась к теплой бледной щеке, которой Солярис тут же прижался к моей раскрытой ладони, как котенок, а не дракон.
— Ты всегда так много делаешь для меня, Солярис. Так заботишься, защищаешь, лелеешь... Позволишь в этот раз мне самой любить тебя? — прошептала я несдержанно, и румянец, которого не знало фарфоровое лицо Сола, загорелся у него на ушах.
Он лег на спину туда, откуда я встала, и послушно принял мой вес на своих бедрах, придерживая под поясницей. Точно с таким же послушанием он принял меня, а я приняла его. Пальцы смяли бока — несильно, чтобы не оставить синяков, но достаточно, чтобы я поняла, как ему приятно. Кожа соприкасалась с кожей, сердце соприкоснулось с сердцем. Соединились, как еще два осколка. Сол всегда был молчаливым, тихим, но только не сейчас. Дыхание его, тяжелое и грудное, было музыкой, лихорадочный бессвязный шепот на драконьем языке — молитвой, а откинутая назад голова с растрепавшимися волосами, в которых затерялись травинки и ягоды — картиной краше, чем все королевские гобелены и мозаики.