Семя...
— Получается, прошло больше месяца с тех пор, как Волчья Госпожа услышала твою волю? — спросила я, глядя через плечо Сола в окно, за которым выли волки, и где над лесом висела круглая луна, которой они пели.
Та находила отражение и в женской природе, и в женских циклах, повелевая и тем, и другим. Считалось, что Волчья Госпожа повелевает ими тоже. Покровительница не только вёльв, но и матерей. Покуда сама детей иметь не может, помогает зачинать другим.
«Белены, видать, надышалась»
«Ты ведь тоже слышала историю, как женщина от драконьего мужа зачинает, но не дитя у нее растет в утробе, а яйцо? Правда это?»
«Значит, Волчья Госпожа на меня серчает...»
— Ох, Солярис, — вздохнула я, уже вовсю ища незапятнанный пергамент, чтобы написать письмо Маттиоле в Сердце. — Никому не рассказывай, о чем Волчью Госпожу просил, ты понял? Никто не должен знать, что это ты содеял. Никто и никогда. Потому что...
В ту ночь волки выли до самого утра, и то, оказывается, была совсем не песня. Они смеялись.
Эпилог
— Семьдесят поворотов Колеса назад королева Рубин взошла на трон своего отца, Оникса Завоевателя, и весь мир, будто в расплату за его кровавые деяния, охватила напасть — Увядание. Керидвенское восстание, прозванное Опаданием Омелы, также пришлось на первый год ее правления. На четвертый же год пришлось восстание Немайна, на седьмой — снова Керидвена, а на двадцатый...
Домик в долине дануийских холмов скрипел на ветру, точно деревянный короб, выброшенный в глазу бури. Даже раскинувшиеся вокруг вязы не защищали его, а пригибались тоже. С ветвей домашних кустарников осыпались ягоды, и корзину с собранной морошкой, забытую на крыльце, куда-то унесло. Казалось, природа страдает, но глас ее никак не может прорезаться, а слезы прорваться. Черное небо полосовали немые молнии, и лишь где-то вдали громыхал идущий с Кипящего моря шторм. О его приближении ветер шептал в дымоходе, и приходилось сдабривать поленья вином, чтобы не дать огню угаснуть.
В преддверии грозы воздух будто затвердевал, становилось душно, как в городской башне, и так же влажно. Когда приоткрытую створку выбило до треска стекол, я спешно закрыла окно, и воздуха в доме стало еще меньше. Зато комнату быстро заполнил аромат брусники и жженного сахара, томящиеся в котелке, где обычно готовились супы. Размешав сюлт* черпаком, я взобралась на взбитую постель, скрестила ноги, оттягивая домотканную сорочку, чтобы прикрыть их, и вернулась к открытой книге.
— «С той поры Колесо года что не повернется, то злато и блага Дейрдре принесет», — продолжила читать я, прочистив горло. — «Пять десятков поворотов с последних бед — и всё истории о том, как Королева Драконоподобная забытую волю предка, Великой Королевы, исполняла. И жила так же светло и благодатно, как она. И так же долго».
Переплет книги был тугим и твердым, а кожа — мягкой и блестящей от дорогого воска. Написанная в месяце нектара, что предшествовал текущему месяцу зверя, и доставленная ко мне меньше, чем за неделю, эта книга была особенной, потому что посвящалась мне одной. Оттого я и листала непривычно белые страницы так осторожно, а читала — бегло и скомкано, торопясь добраться до заветной ее части, что всегда называлась одинаково. «Славные имена и народные прозвания».
— Королева Драконоподобная, значит. Хм, не так уж скверно, как Лукана причитала, — вздохнула я довольно и заскользила ногтем по строчкам дальше. — «Ра'Ревальян она была, что для небес созданий Коронованная Солнцем означало — не ровня Старшим из созданий тех, но та, чьему слово их слова вразрез идти не имели силы». Так-так, а дальше... Костяная Принцесса. Ох, неужели, — Я мельком глянула на свое левое запястье, действительно прозрачное до костей, и невольно встряхнула им, чтобы спавший рукав его прикрыл. — Королева Проклятая, Дочь Тирана, Королева Светозарная... — А затем запнулась, почувствовав горечь во рту. — Солярис, ты слышал? Светозарная! Так меня Ллеу однажды назвал. Будто вчера это было. Мы тогда собирались лететь на Керидвен, и я стояла в... Ауч!
Каждый раз, когда Солярис расчесывал мне волосы, я вспоминала о прошлом. Сначала детство, когда он делал это впервые, неумело и грубо, скорее выдергивая локоны, нежели перебирая их. Затем я вспоминала день накануне сейма и редкие дни после, когда Матти отбыла в Сердце, а мои волосы отрасли до той длины, что я не могла управиться с ними в одиночку. После же я вспоминала нашу свадьбу — не сам праздник, полный музыки и драконьих танцев под луной, а ту крепкую косу, какую Сол заплел мне перед этим. Согласно дейрдреанской традиции, такой же крепкой была его любовь ко мне, и так же нежно, как он обращался с моими волосами, он клялся обращаться и со мной, своей женою.
С тех пор Солярис заплел мне тысячу кос, и с каждым разом навык его матерел: пальцы становились гибче и ловчее, движения мягче, и ни разу за долгие годы он не дернул меня за прядь так сильно, как сейчас.
Схватившись за ноющий затылок, я обернулась к нему, сидящему на постели у меня за спиной, с немым возмущением. Тогда Солярис молча указал пальцем вниз, на воронку из сшитых и скомканных одеял, откуда тянулись маленькие цепкие ручки. Мои волосы раскачивались прямо над ними, но то и дело выскальзывали.
— Ах, ты тоже хочешь заплести мне косу, Джёнчу?
Джёнчу, — так назывался «жемчуг» на драконьем, что было его именем истинным, причитающимся по роду, крови и трону, — сонно зевнул в ответ, пробужденный не то моим голосом, не то бурей за окном, а затем снова потянулся куда-то вверх, к моим волосам. У самого они были светлые, как песок с морского дна, в котором вилось неестественно сверкающее золото. Бирюзовые глаза были тем сокровенным помимо драгоценного имени, что королева Дейрдре даровала всем своим потомкам без исключения. Когда эти глаза впервые загорелись на фарфоровом лице с чертами до боли знакомыми, тонкими, мне подумалось, что две части наших с Солярисом душ наконец-то соединились в одном теле.
— Ай, ай, ай!
Я наклонилась к Джёнчу за поцелуем, и он наконец-то получил желаемое — ухватился за мою прядь всем своим кулачком. Затем дернул на себя, как поводья, и повис. Солярис засмеялся, поправляя ему задравшуюся рубашку вместо того, чтобы помочь мне. Поэтому, отцепив от себя Джёнчу и вернув того обратно в импровизированную колыбель, я первым делом взялась за костяной гребень, который Сол отложил на подоконник, и посмотрела на того серьезно.
— Знаешь, что-то ты больно веселый сегодня. Раз так, то твой черед заплетаться.
— Ай! Перестань, Руби. Прекрати!
Солярис отодвинулся, выдергивая свою копну из моих пальцев и гребневых зубцов. Та скользила, как настоящий шелк, и сверкала бессмертным перламутром. Он отпустил волосы тогда же, когда я впервые обрезала свои, отчего теперь они были одинаковой длины — у обоих до поясницы.
— Я завтра же состригу их.
— Только попробуй!
Конечно же, Солярис лгал. Он бы никогда не стал стричь волосы — они слишком нравились его сыну. Тот повизгивал от восторга каждый раз, когда солнце выходило из-за облаков и играло на жемчужных локонах, как на витраже, пуская по комнате разноцветные блики. Точно так же Джёнчу нравились и рога, как у Шэрая, однажды его посетившего — потому Солярис заимел у себя точно такие же (он так и не объяснил, как именно это сделал). Лик его по-прежнему оставался юным, но выражение изменилось тоже — стало мягче, а сам Сол — уступчивее, спокойнее. Как река, натолкнувшаяся на платину и вдруг обнаружившая, что та удерживает ее от падения в пропасть. Всякие забавы и другие заботы тут же переставали волновать его, стоило раздаться детскому плачу.