В какой-то момент я вдруг поняла, что мы с Солом слишком долго молчим. Иногда он предупреждал меня, что впереди крутой овраг или сломанная ветка, придерживал под локоть или переносил на руках, дабы я не упала и не испачкалась. Несколько раз Солярис даже поинтересовался, не нужен ли мне отдых и питье, а однажды присел на необтесанный пень без всяких предупреждений, протянул мне хлебную лепешку и отказался идти дальше, пока я не прожую ее до последней крошки. Словом, Сол вёл себя ровно так же, как обычно. И именно это было странно.
— Похоже, в один день и впрямь не уложимся, — признал Сол неохотно, глядя на сливовые облака, какими затянуло небо еще спустя пять часов наших поисков. К тому моменту мы наконец-то вышли к устью знакомой чистой реки, возле которой ни раз останавливались на ночлег по пути в Дану. — Будем разбивать костер. Авось вёльва узрит дым и сама явится.
Он остановился возле упавшего дерева, покрытого мхом и порослями плюща, и принялся копошиться под ним, отбирая сухие и короткие ветви. Затем, сложив их устойчивой пирамидкой, прошел до речного обрыва и наклонился к воде, чтобы всполоснуть испачканные в багряном соке и жимолости руки. Наблюдая за ним, так и не обмолвившимся за весь день ни словом о летнем Эсбате, я наконец-то решилась.
— Поцелуешь меня? — спросила я, сбросив узелок рядом с хворостом, и затаила дыхание в ожидании ответа.
Сол не повернулся, но плескать руки в реке перестал. По воде побежали круги.
— А ты что, вчера не нацеловалась?
Я беззвучно застонала. Выходит, Мелихор с Матти были правы.
Вспомнив напутствие последней, я невольно зарделась и прислонилась к клену, надеясь спрятаться за ним. На том, единственном из всех деревьев вдоль берега, пробивались не только багряные, но и темно-зеленые листья. Я осторожно потерла их пальцами, очертила угловатые края и торчащие ветки — тоже зеленые. Хороший знак. Должно быть, защитный сейд Хагалаз, который сохраняет реку чистой, сосредотачивается где-то поблизости.
— Это всё? — спросил Солярис, взбудораженный моим затянувшимся молчанием даже больше, чем вопросом. Глаза его недобро потемнели, будто в них собрались все лесные тени. За время нашего пути он ничуть не устал, не вспотел и даже не помял своих светлых одежд. Однако стоило мне заговорить с ним о личном, как Сол покрылся несвойственным ему румянцем, будто разом с лигу пробежал. — Больше ничего узнать не хочешь?
— Хочу. Ты злишься на меня?
— С чего ты решила, что я злюсь?
— Ну... Сложно не разозлиться, когда узнаешь, что кто-то, кто тебе дорог, танцевал и целовался с кем-то другим. К тому же, у тебя ведь сокровищный синдром...
— Нет у меня никакого синдрома! — огрызнулся Сол, перебив меня, но я упрямо продолжила:
— Да и я бы на твоем месте тоже злилась, оно вполне понятно. Потому я и хотела попросить у тебя прощения... Я была очень глупа, раз позволила себя обмануть и сразу не поняла, что передо мной не ты. Это ужасное, ужасное предательство с моей стороны после всего, через что мы прошли вместе. Тот поцелуй...
— Что ты несешь, Рубин? Какое предательство? И причем здесь вообще поцелуй? — фыркнул Солярис, выбираясь из мелководья ручья. По его рукам, увитым голубыми венами от сжатых кулаков, струилась речная вода. Холодная, она пахла тиной и полевыми цветами, в то время как кожа Сола пахла мускусом и огнем. Точно олицетворение двух его сторон, что всегда боролись меж собою — человек и дракон, друг и враг, возлюбленный и сородич. — Подумаешь, поцеловала кого-то! Ты моя ширен и ничья более. Я получу тысячу твоих поцелуев, куда более нежных и страстных, если только захочу этого.
Привыкший терпеть боль физическую, Сол всегда терпел и боль душевную. Считал ее незначительной, пустяковой, ведь раз на драконах заживают даже раны от меча, то заживут и эти. Но Солярис ошибался — такие раны загнаиваются гораздо легче, чем любые прочие. За восемнадцать лет, что мы провели вместе, я так и не сумела объяснить ему это. Но, как оказалось, многое не сумела понять и сама. Например, то, что Солярис зачастую и впрямь не испытывает боли там, где ее испытал бы любой другой. Или что он никогда не ревнует — он защищает свое. Ведь Солярис дракон, а не человек, потому и злится по-драконьи — тронешь сокровища и будешь мертв, ведь это вор виноват, что посягнул на них, а не золото, которое блестит.
Солярис медленно приблизился, и я сама не заметила, как попятилась под его напором и прижалась спиной к стволу багряно-зеленого клена. Лишь когда агатовые когти подцепили мое лицо за подбородок, поднимая вверх, я убедилась, что все это время мы и впрямь говорили о совершенно разных вещах.
— Я злюсь, но вовсе не на тебя, рыбья ты кость. Я злюсь на то, что эта погань посмела меня повторить! Меня! Я Солярис, рожденный в Рок Солнца, жемчужный дракон и королевский зверь. А оно решило, что способно заменить меня? Стать мной? До чего самонадеянно! Уверен, ты бы легко раскусила его истинную подлую натуру в два счета, если бы не хмель и не темнота. То ведь всего лишь пустоцвет. Интересно, чей лик он примет, когда я разорву его на части и сожгу дотла.
Вокруг резко потеплело: жар тела Соляриса согревал снаружи, а жар его слов — изнутри. Острые когти переставали быть такими уж острыми, когда касались меня. Сол бережно перебрал ими мои косы, а затем притянул к себе за затылок, и уютное урчание, похожее на кошачье, завибрировало в его груди. Несколько минут мы просто стояли так, обнявшись под листвой рубиновых деревьев, и мои руки, покоящиеся вместе с головой у него под шеей, наконец-то перестали мелко дрожать, как дрожали с той самой минуты, как был уничтожен летний Эсбат.
— Он коснулся тебя, драгоценную госпожу, без твоего разрешения, — прошептал Солярис мне на ухо, и его дыхание, как сладкий мёд, заставило меня повернуться и потянуться навстречу от жажды. — За это я убью его, а не из зависти.
— Оно только у тебя есть, — напомнила я. — Мое разрешение. Воспользуйся им. Пожалуйста.
Должно быть, я звучала жалко, умоляя Сола поцеловать меня, потому что он впервые не колебался ни секунды. Длинные белоснежные ресницы защекотали мне щеки, когтистые пальцы спустились на бедра, а рот прижался к моему рту. И хотя целовал меня Сол также, как и всегда, — мягкие губы, острые зубы, едва осмеливающийся касаться язык, — что-то изменилось. Отчего-то мне показалось, что Сол не только злится, но и боится тоже — не за себя, а за меня. За то, что может произойти, если это нечто снова посягнет на меня, подберется так близко, а никто и не заметит. Мы оба знали, что рано или поздно это произойдет, ведь Совиный Принц нас предупреждал. Ведь это свойство всякого зла — возвращаться.
— Ой, как неловко-то!
Обычно Солярис отскакивал от меня, стоило кому-то застать нас вместе, но сейчас же прижался лишь теснее и, отодвинув назад рукой, загородил собою. Губы его горели, пульсировали красным цветом от поцелуев, похожие на те самые маки на белом мраморе окаменевшего лица. Нам обоим, случайно потерявшемся друг в друге, потребовалась почти минута, чтобы прийти в себя и признать в неказистой тени у реки женщину, а в женщине — старую знакомую вёльву.
— Хагалаз! — выдохнула я с невероятным облегчением. Нашлась!
— Милые бранятся — только тешатся, да? — ощерилась она, продолжая наполнять плетеную корзинку корнеплодами и древесными грибами, которые отковыривала со стволов деревьев прямо ногтями. Под теми, длинными и закрученными, уже забились кора и грязь. — До чего отрадно видеть молодых, когда они воркуют! Прямо сердце радуется! А уж когда союз такой красивый, необычный... Дракон и человек. Хорошая из вас сказка получится, добрая, поучительная. Вы никак на свадьбу пригласить меня пришли, а? Или стряслось что? Просто так ведь обо мне и не вспомните!
Белая кошка с золотыми глазами выскочила из чащи, приветливо мяукнула и в один прыжок очутилась у Хагалаз на плече. Хвост, длинный и гладкий, словно узкая шелковая лента, обвился вокруг ее шеи поверх амулетов и бусин из беличьих черепков. Как и Рубиновый лес, что был ее вечным пристанищем, Хагалаз тоже не изменилась: все такая же белоглазая, точно лишенная зрачков, с синими губами и угольными узорами по лицу, обрамленному черными полуседыми волосами. Не зря Матти отказалась от затеи дарить ей платья или наряды, ведь даже сейчас, собирая лесные дары, Хагалаз разгуливала босиком, и юбка с разрезом волочилась за ней по земле, расшитая кленовыми листьями с рунами, какими были покрыты и ее руки, и шея, и даже лодыжки. Маттиола бы точно пришла от такого в ужас,! Не говоря уже о лоскуте пурпурной ткани, которой Хагалаз обвязывала грудь: судя по золотой тесьме, образующий дейрдреанский герб, она пошила себе наряд из моего родового гобелена.