— Свадьбу в месяц нектара празднуют, уж поздно для нее, — произнес Солярис, медленно выходя из защитной позы, но по-прежнему вглядываясь в чащу вокруг.
— Ах, значит все-таки стряслось что-то... Ну, ничего нового, — Хагалаз повесила корзинку на локоть и придирчиво осмотрела ее содержимое, раскачиваясь на пятках. — Что ж, думаю, этого вполне хватит для сытного ужина, чтобы аж трое смогли наесться.
— Я своей кровью за еду и кров снова платить не стану, — предупредил Солярис сразу.
Хагалаз обиженно фыркнула.
— Значит, ужин будет только на одного. Тогда тем более хватит!
Хозяйка, спрыгнув на пень, протяжно мяукнула и дернула хвостом, будто приглашала нас пойти за Хагалаз — та молча юркнула в чащу, явно не собираясь нас дожидаться. Прекрасно помня о том, как та любит ускользать и играть в догонялки, мы с Солом подхватили брошенный узелок и, забыв про хворост, помчались за ней.
На скрюченных ветвях позвякивали талисманы из розового кварца и соломенные куколки, похожие на те, что плела Тесея, но не простые и уж точно не для детских забав. Стоило неосторожно задеть их плечом, как Рубиновый лес рассыпался в звоне, похожим на мелодию колокольчиков. Листья будто смеялись, игривые, как дети, и дразнились нам вслед. А иногда вместо смеха слышался лязг мечей и топоров: вместе с кровью тысячи воинов корни деревьев вобрали в себя их предсмертные воспоминания и теперь хранили историю, точно древняя летопись. Чего только не видывал этот лес за века своей жизни! Но еще больше, несомненно, видела его истинная хозяйка, чья тень убегала от нас в сумерках быстрее, чем мы успевали ее нагнать.
Бережно отодвигая ветки с талисманами рукой, чтобы, не дай боги, не повредить их, я то и дело спотыкалась о кочки или проваливалась на ухабах, хоть и старалась ступать за Солярисом шаг в шаг. К тому моменту, как чаща расступилась перед очищенной опушкой, даже на моей костяной ладони не осталось живого места от колючих ветвей и заноз.
Рубиновые деревья, — клены, вязы, дубы, — обступали хижину Хагалаз кругом, как столпы бдительной стражи, и ни лесная прохлада, ни тени, ни люди не смогли бы пройти мимо них без ее разрешения. Именно поэтому сама хижина, ветхая и с двускатной крышей, покрытой глиной с необтесанными белыми булыжниками вместо черепицы, не запиралась даже в отсутствие хозяйки. Дверь, распахнутая настежь, скрипела и раскачивалась, как будто тоже звала нас в гости. На гвоздях вдоль крыльца болтались блестящие латунные талисманы из жемчуга и грачиных перьев, заставляя меня задуматься, откуда Хагалаз берет столь редкие материалы, если не выходит из леса и более не принимает учеников (не принимает ли?..).
Невольно косясь на черное кострище, представляющее собой неглубокую выемку в земле, усыпанную обугленными бревнами и углем, я пересекла поляну и взобралась на крыльцо рука об руку с Солом. Подумать только — это все, что осталось от того дня, когда я обменяла человеческую кожу на драконью чешую. Ритуальное кострище и длинная черта вдоль поляны по самой кромке, похожая на трещину, которую оставил первый удар моего хвоста сразу после превращения.
— Присаживайтесь, гости дорогие! Бульона? Чая? Не обращайте внимания на беспорядок. Я никогда не убираюсь.
Хагалаз усадила нас обоих за стол практически насильно: подвела к скамье и надавила на плечи с силой, несвойственной женщинам ее лет. То, что она назвала беспорядком, на самом деле граничило с хаосом. Всюду громоздилась деревянная посуда и хозяйственная утварь: в маслобойке пенилось масло, в бочке созревала домашняя настойка, на поломанной прялке висело недотканное покрывало, а из ступок тянуло свежестью руты и сладостью бузинных ягод. Если принюхаться, то от последних также пахло и медью, похожим на запах крови — так могли пахнуть лишь ягоды, выросшие в Рубиновом лесу. Однако Хагалаз утверждала, что не употребляет здешние растения, не защищенные сейдом, в пищу... Значит, в ступках томился отнюдь не какой-нибудь соус или варенье.
Отодвинув ступки подальше, я незаметно отодвинула от себя и звериные косточки, что были разложены на столе вместо приборов. Там же лежали и железные спицы для вязания с железными булавками, какие в деревнях нередко использовали не только для того, чтобы закалывать одежду или волосы, но и в качестве оберегов. Все это добро благополучно пачкало дейрдреанский гобелен, вышитый золотом, который Хагалаз использовала вместо скатерти. Не в силах смотреть на это, я перевела взгляд на створчатые окна, покрытые толстым слоем пыли, и заметила, что растений в горшках на них поубавилось: остались лишь кустики зверобоя, белены и душицы. Не то летом Хагалаз предпочитала домашним травам дикорастущие, не то к сейду взывала слишком часто, отчего тратила свои запасы раньше, чем они успевали дать новые побеги.
— На, угощайся! А то слюной весь стол мне сейчас запачкаешь. Вижу же, как носом водишь и на котелок поглядываешь, хе-хе. Вкусно я готовлю, да? Соскучился по моей стряпне?
Хагалаз расшевелила кочергой фарфоровое пламя в очаге, белое и полупрозрачное. Дождавшись, когда чугунный котелок над ним забулькает и засвистит, подбрасывая крышку, она перелила его содержимое в миску и поставила ее перед Солом. Вот только смотрел он все это время на котелок не потому, что проголодался, а потому, что в котелке что-то барахталось и скреблось еще с той самой минуты, как мы вошли.
Промычав невнятное «Спасибо», Солярис уставился на бледно-зеленый овощной бульон, в котором плавали дольки картофеля, морковки и редиски. Выглядел он вполне съедобно, но я все равно отодвинулась от Сола на другой конец скамьи и отвернулась в противоположную сторону, чтобы Хагалаз ненароком не решила, будто я тоже хочу попробовать ее супец. Однако надеяться, что мне удастся не попасть под закон гостеприимства, было глупо: спустя несколько минут, как закипел еще один горшок, передо мной очутилась дымящаяся пиала. К счастью, то был всего лишь чай.
В замке его тоже иногда подавали вместе с жирными блюдами вроде баранины, чтобы тот помог растопить масло в желудке. Я сделала настороженный глоток и причмокнула губами, сравнивая и растягивая послевкусие — горькое, свежее, как древесная живица. Кажется, то и впрямь была она, разведенная крутым кипятком. На дне плавали зеленые иголки и ягоды малины, засушенные еще с зимы, а щепотка липового меда превращала чай практически в десерт, хоть и своеобразный.
— Там случайно нет цукаты? — спросил Солярис, щелкнув ногтем по моей пиале, и в голосе его уж точно было побольше яда, чем в моем напитке.
— Ты чем-то недоволен, дракон? — Хагалаз зловеще сверкнула на него белой пеленой в глазах. — Я жизнь твоей ширен спасла, хоть и отняла ее сначала! Да, у этого был риск, но где его нет, когда речь заходит о проклятиях? Ты благодарить меня должен, в ноги кланяться! Ишь, избалованный какой! Мало того, что уже в третий раз сам ко мне приходишь и спасибо ни разу не сказал, так нос еще воротишь.
— Солярис!
Я тоже шикнула на него, вспыхнув. Не хватало еще, чтобы Хагалаз решила, будто мы заявились сюда отчитывать и попрекать ее за оказанную помощь! Прошлое всегда должно оставаться в прошлом. Тем более, что цукату я тогда приняла почти добровольно, по нужде — иначе Сола было бы не заставить убить меня. Очевидно, вспомнив об этом и о том, зачем мы здесь, он все-таки сумел обуздать свои обиды и резко присмирел. Посмотрев сначала на меня, потом на Хагалаз, Солярис глубоко вздохнул, будто храбрился перед тем, как опустить голову и сказать:
— Каюсь. Я был неуважителен к тебе. Спасибо, что помогла Рубин, когда она нуждалась в этом. За все спасибо. И за твою изумительно вкусную похлебку тоже.