Солярис неумело улыбнулся, из-за чего его верхние клыки смешно зацепились за нижнюю губу, и приподнял деревянную тарелку супа, как кубок во время застолья. Наблюдая, как он делает щедрый глоток бульона, от которого еще минуту назад плеваться хотел, Хагалаз снова подобрела и просияла в ответной улыбке, демонстрируя зубы почти такие же острые, какие были у Сола.
— Хороший мальчик, — похвалила она. — Ну так что? Зачем вы пожаловали ко мне? Вряд ли для того, чтобы смуту здесь наводить да чаи гонять.
— Хагалаз! Хозяйка Рубинового леса, вёльва и жрица Волчьей Госпожи, — заговорила я, откашлявшись, и встала из-за стола к ней лицом, забыв, что мы так и не выразили ей свое почтение должным образом. Хагалаз тем временем уже размешивала черпаком новый суп из наструганных грибов и корнеплодов в глиняном горшке, куда, облизываясь, свешивалась белая кошка, усевшись на каминной полке. — Я в неоплатном долгу перед тобой, ибо это твой сейд помог мне выжить и остановить Рок Солнца. Несомненно, он искусен и неповторим, ни один другой сейд не превзошел бы его, но...
— Но? — сощурилась Хагалаз.
— Но что-то пошло не так.
И я робко вытянула из-под заколки красную прядь, ставшую такой приметной, что мне было тяжко смотреть на себя в зеркало.
Больше всего на свете я боялась, что Хагалаз погонит нас из дома если не проклятиями, то веником, которым она принялась невозмутимо подметать полы, пока варился суп и пока я распиналась в объяснениях. Начать я решила с того самого дня, как умерла, потому поведала абсолютно обо всем, о чем только можно было: о встрече с Совиным Принцем и его напутствии; о спокойных днях, прерванных неизведанной болезнью посевов и плодов, грозящих голодом селянам; о гибели двух тысяч хирдманов и увядшей Свадебной роще; о притворщике, ворующим лица, и о той песни, что я, похоже, слышу, когда он где-то рядом. Я все-все рассказала ей, несмотря на то, как Сол сжал губы от обиды, когда понял, что есть вещи, в которые я даже его не посвятила. Он терпеливо черпал ложкой бульон и выливал его обратно, делая вид, что ест — благо, Хагалаз была слишком увлечена моим рассказом, чтобы заметить, что супа в миске все никак не убавляется.
— И вот еще, — закончила я, наконец, выкладывая на свободный краешек стола тисовую ветвь, опавшую и ссохшуюся, будто она пережила с десяток зим, не увидев ни одного лета. — Так теперь выглядит священное древо в Столице. Так выглядит Увядание, которое пришло на землю после Рока Солнца.
Хагалаз швырнула метелку за бумажную ширму, которая разделяла ее кухню с постелью и ночным горшком, отряхнула от пыли руки и приблизилась к столу. Все это время, что я говорила, она только кивала изредка, хмыкала, чем-то недовольная, и молчала. Однако стоило ей дотронуться до тисовой ветки кончиком грязного пальца, как Хагалаз тут же взбодрилась. Ойкнула, отскочила назад и выставила перед собой руки, будто ветвь могла на нее напрыгнуть.
— Какая дикость! Это же труп богини. Зачем ты принесла его сюда?
— Труп богини? — переспросила я, пряча ветвь обратно в узелок, когда Хагалаз красноречиво смахнула ее со стола веником, брезгливо морщась. — Что это значит?
— То и значит! Кроличья Невеста умерла, вот и гибнет все живое. Без нее природа тоже жить не хочет.
Цокнув языком, Хагалаз сняла поток старой ткани с дверцы поваренного шкафа, опустила его в бочонок с дождевой водой и принялась ту часть стола, где лежал тис, словно я и впрямь запачкала его мертвечиной.
Вправо-влево. Вправо-влево. Я следила за ее руками, драящими стол и раз за разом полощущими тряпку, и пыталась сосредоточиться, опустившись обратно на скамью. Голова разболелась, как от хмеля, и лишь спокойное лицо Соляриса, давящегося своим несчастным супом, заставило меня взять себя в руки. Раз он не паникует, то и я не должна. Но ведь...
— Как такое может быть? — спросила я, когда залпом опрокинула свою пиалу, а затем еще одну, поднесенную Хагалаз, и наконец-то вернула себе дар речи. — Боги ведь бессмертны...
— Скажи, дракон, — Хагалаз обратила взор белых глаз на притихшего Сола. — Ваш род ведь засыпает, когда стареет, так? То жизнь или смерть?
Сол оторвался от своей похлебки, — я неожиданно заметила, что та все-таки опустела на треть, — и задумчиво постучал ониксовыми когтями по ложке.
— Ни то и ни другое. Это окаменение. У него нет иных названий, и сравнивать с жизнью или смертью его неверно, но... В понимании людей это, пожалуй, больше смерть, чем жизнь.
Хагалаз довольно кивнула и снова повернулась ко мне, стоя к фарфоровому очагу спиной. Искристое свечение, расходящееся от пламени, обрамляло ее силуэт, как вторая одежда.
— Есть вещи похуже смерти и получше жизни, принцесса. Боги не умирают в привычном понимании этих слов, здесь ты верно подметила, но жить все равно могут перестать. То другие состояния, в коих и измеряется истинная вечность. Людям этого не понять. Потому и зови то, что случилось с Кроличьей Невестой, смертью — не прогадаешь. Ибо все плохо, очень плохо... Это не из-за моего сейда случилось, нет-нет-нет. Это из-за Старшего Сенджу. Сколько не учила его, все равно дракон есть дракон, тьфу! Что, говоришь, напутствовал тебе там птичий мальчик?
— Встретиться с ним на Кристальном Пике, — прошептала я, растерянная.
Хагалаз всплеснула руками так, что чуть не перевернула прялку, стоящую под окном. На той висел пятнистый, будто шкура какого-то животного, недотканный плащ. Нити пушистого куделя, тянущиеся вокруг колеса, запутались вокруг спиц, словно нити наших с Солом судеб. Хагалаз задела их пальцами, перебрала, как струны лютни, и в дымоходе волком завыл пробужденный ветер.
— Так почему ты все еще не там?! Чего у меня расселась?
— Я не знаю, где он.
— Так уж и не знаешь?
Правда кольнула изнутри, как та железная булавка, за которую Хагалаз взялась следом и принялась вертеть в руках, поддевая и распутывая нити куделя. Решив не испытывать ее терпение, я медленно развернула карту туата Дану и придавила ее края пустыми посудами, чтобы она не свернулась на столе, когда Хагалаз, не отрываясь от прялки, перегнулась к ней.
— Все ты знаешь, принцесса, — ощерилась она, оказавшись ко мне так близко, что я невольно вдохнула ее горький земляной запах. В груди заныло, будто вместе с ним я вдохнула в себя сейд. — В Надлунный мир тебе нужно, вот куда.
— Я не готова снова умирать ради этого.
— А кто сказал, что умирать нужно? Да, это способ попасть в сид самый простой, но есть еще один, и о нем тебе тоже должно быть известно. Туат Дану стоит на границе трех миров: человеческого, драконьего и божественного. Недаром Дейрдре изначально собиралась основаться там, пока ее не опередили. Выходов из сида во всем Круге полным-полном, а вот вход лишь один. Некоторые случайно его находят в период Эсбатов, о чем потом жалеют до скончания дней, а уж если специально искать... Ума здесь большого не нужно — только упрямство.
«Нера, моя прекрасная Нера... Она сильно изменилась после того, как мы нанесли визит ярлу Дану вовремя летнего Эсбата».
Еще показывая Тесее карту Круга, я вспоминала, сколь разные сказки любили дети из разных туатов. Так, в Керидвене особую любовь заслужила сказка посохе Вечных Зим, который якобы до сих пор лежит где-то в пещерах, поломанный, и ждет, когда его отыщут да починят. В Немайне же часто рассказывали о дочери Медвежьего Стража, воительнице и матери всех берсерков, а в Дейрдре — о любви одинокой полукровки с духом ветра и о принцессе, которую сторожит свирепый дракон. А вот в Дану обожали сказки про колодец, ведущий в Надлунный мир, упав в которой можно было нахвататься как несчастий, так и несметных богатств.
Но это по-прежнему были всего лишь сказки. И пускай моя мама тоже повстречала Совиного Принца в Дану, этого было недостаточно, чтобы снова бросать свой дом и нестись туда сломя голову. Потому я и продолжала ждать донесений разведчиков, отчаянно молясь, чтобы мне больше не пришлось умирать, отправляться на другой конец света или чем-то жертвовать. Ведь даже Великая королева Дейрдре никогда не покидала своего туата, пока не явила на свет того, кто мог его унаследовать и защитить. Как же тогда посмею покинуть его я, вдобавок еще и в разгар войны?