Это заняло у него столько же времени, сколько у меня, пожалуй, занимает заплетание кос. Я переступала с ноги на ногу в замешательстве, пока не поняла — должно быть, он еще никогда не принимал самостоятельных решений, оттого и мнется так долго. Раздумывает. Создает. То, что всегда отбирало чужое, попросту этого не умело. Потому училось на ходу.
— Так? — спросил он уже другим, более мягким и высоким голосом, подняв на меня алые глаза, которые не мог изменить, как и собственную суть. — Теперь я тебе нравлюсь?
У меня свело скулы от застрявшего в горле «нет». Может, Красный туман уже и не был Солярисом, но все еще непростительно походил на него: те же плавные черты лица, но острые скулы и подбородок; тонкие губы, длинные брови и бледная кожа. Только челюсть стала немного мужественнее, как у Вельгара, а форма глаз превратилась в миндаль. Волосы тоже отрасли, почти до поясницы и теперь напоминали свежую кровь — красные, как одна из моих кос, на которую Туман с улыбкой и непонятной мне гордостью указал пальцем.
— Как мне называть тебя? — спросила я, сочтя, что вполне могу стерпеть и такой его вид. В конце концов, мне хотелось верить, что мы встречаемся в первый и последний раз. — У тебя есть имя?
— Имя... — Красный туман снова задумался, но в этот раз лишь на секунду. Лицо его просияло, выдавая неуемную радость, когда он громко воскликнул: — Меня зовут Селенит! Или Селен. Называй, как тебе хочется называть, Руби, — Он заломил руки за спину, раскачивался на пятках. — Руби и Селен. Красиво же звучит. Тебе нравится? Нравится?
«Тебе нравится?». Красный туман, — Селен, — повторял это снова и снова, и темнота разносила его вопрос по залу оглушительным эхом. Селенит — те самые пуговицы на рукавах моего платья, о которых он спросил меня, когда мы танцевали под звездным небом в Летний Эсбат. Даже здесь, в своем собственном имени, он жаждал быть связанным со мною хоть какими-то узами. Меня затошнило.
Глупый.
Селенит был глупым. Его интонация, манера говорить, размышлять и даже двигаться, неугомонно покачиваясь туда-сюда на одном месте, казалась мне детской — и она действительно была детской. Он не притворялся, а правда не понимал, сколь сильно я ненавижу его, сколь сильное отвращение питаю. Ребенок в теле взрослого мужчины, даже выше, чем Солярис, крепкий в плечах и торсе, но совершенно безмозглый. Сколько Селен жил на этом свете, не считая тех времен, когда не имел ни плоти, ни сознания? С тех пор, как я умерла и вернулась? Полгода? Меньше?
Он резко шагнул ко мне, а я шагнула назад, возвращая прежнюю дистанцию между нами. Улыбка его, лучезарная, но острая, как зубцы костяного гребня, — зубы Селен сохранил себе драконьи, а не человеческие, — пугала едва ли не больше, чем все его прошлые деяния.
Но я была здесь не для того, чтобы бояться, и не для того, чтобы и дальше терять время, отведенное мне Хагалаз. Я была здесь, чтобы получить ответы на свои вопросы.
— Чего ты хочешь? — спросила я прямо, глядя Селену в глаза. — Зачем губишь землю и труды крестьян? Зачем преследуешь меня? Зачем явился на летний Эсбат?
— Хотел тебя увидеть, — ответил он так, будто это было очевидно, и развел руками. — А вот губить я ничего не хотел. Оно само. Тебя это расстроило? Обычно земля снова возрождается после того, как я ухожу, но, видимо, не в этот раз...
— Не в этот раз, — подтвердила я серьезно, не скрывая пренебрежения в голосе, дабы Селен в конце концов заметил мое отношение и перестал так лобызать передо мной, позволив мне возненавидеть его с легким сердцем.
— Ох, прости. Не стоило мне есть кроличью девочку.
Горло предательски сжало, и мне пришлось помолчать с минуту, чтобы проглотить тот ком, что мешал словам.
— Зачем ты ее съел? — прошептала я, и во рту растекся кислый, как уксус, привкус тлена. Мне потребовалась целая минута, чтобы вернуть себе дар речи и спросить это. Хагалаз была права — Кроличья Невеста умерла. Богиню детства, плодородия и добродетели беспощадно убили.
И все, что сделал ее убийца, заговорив о причинах этого мерзкого поступка — пожал плечами и виновато улыбнулся.
— Я был голоден.
— И это все причины?
— Ну... Еще она просила, чтобы я ушел. А я не собирался уходить.
— Я тоже прошу тебя уйти, — выпалила я, воспользовавшись моментом, и в висках бешено застучала кровь. Вдруг получится в кои-то веке обойтись без жертв и закончить очередную битву, даже не начиная ее? Простым разговором, признанием... Возможно ли это? Возможно ли убедить его, всего лишь объяснив? — Из-за тебя болезнь расползается по Кругу. Сначала ты похищал живых людей, а теперь плоды их, угрожая заморить голодом весь континент... Если ты можешь уйти и остановить это — уйди, прошу. У тебя есть половина моей души. Считай, я дарю ее тебе. Живи, как желаешь жить, но вдали отсюда. За морями полно диких просторов...
— Нет.
Какое бы имя Красный туман себе не выбрал, он по-прежнему был всего лишь проклятием — бесчувственным и эгоистичным. Волосы его, алые, всколыхнулись и укрыли плечи, будто бы кровь потекла вниз. Прекрасное юношеское лицо, которое он сотворил себе, сделалось пустым и непропорциональным, как у деревенского пугала, набитого соломой. Глаза его тоже остекленели. Смотреть в них, не давая слабину, было сродни тому, чтобы смотреть в разинутую волчью пасть.
— Нет, я отказываюсь уходить, — сказал Селен снова. — Я хочу быть там, где ты.
— Зачем тебе я?
— Чтобы быть целым. Чтобы ты была целой. Чтобы мы просто были. Разве ты сама этого не хочешь? Там, на летнем Эсбате, ты поцеловала меня и сказала...
— Все, что я говорила и делала на летнем Эсбате, предназначалось не тебе. Я думала, что танцую с Солярисом. Никто не смеет касаться меня без моего согласия, кроме него, — отрезала я, убив в зародыше всякую жалость к нему. Нет, нельзя жалеть. Нельзя быть доброй к тому, кто добр лишь к тебе, но ни к кому больше. — Ты ведь знаешь, кто я, Селенит? Я драгоценная госпожа Рубин из рода Дейрдре, королева и хозяйка Круга, дочь Оникса Завоевателя от крови сидов. Лишь потому, что мы делим одну душу на двоих, вовсе не означает, что ты имеешь на меня какое-либо право.
— Чем я хуже Соляриса? — спросил Селен неожиданно, и я отшатнулась, закрутилась волчком на месте, когда он вдруг исчез. Темнота снова уплотнилась, захлопнулась, и лишь голос его, глухой и бесцветный, проникал сквозь нее вместо света: — Разве твой Солярис когда-либо делал ради тебя то, что сделал я?
— Ради меня? — повторила я в пустоту.
— Разве он когда-нибудь калечил и убивал целое войско с твоим именем на устах? Разве может тот, кто ни разу не содеял ничего подобного, знать, что такое настоящая любовь?
Вербеновая роща, усеянная трупами и частями разорванных тел. Две тысячи воинов Немайна и Фергуса. Моим хирдам даже не пришлось разбираться с ними — только собрать их останки и предать огню, чтобы не дать разразиться болезням. Значит, Дайре оказался прав: то был акт не мести, а любви. Подарок, что Селен преподнес мне, приняв мой облик и устрашив моих врагов. Все, лишь бы я приняла его. Все, лишь бы я полюбила в ответ.
— Ты ведь сама этого хотела. Узнав о войне, ты молилась о том, чтобы она закончилась, чтобы кто-то позаботился об этом вместо тебя...
— Ложь! О таком я никогда не просила! Я просто хотела...
— Мира, не так ли? И я подарю тебе его. Весь мир будет твоим. Только, прошу, не отвергай меня.
Последнее раздалось прямо за спиной. Селен не мог коснуться меня, но стоял до того близко, что я почувствовала тяжесть на своих плечах, будто бы оказалась в плену его объятий. Лихорадочный шепот, одержимый и болезненный, расползался по моей коже вместе с невесомыми поцелуями холодного дыхания. — Я сделаю, что угодно для тебя. Все, что попросишь. Я даже позабочусь о твоих друзьях и близких! Хочешь... Хочешь я цветок защищу? Цветку, благоухающему лишь по ночам, больше ничего не помешает распускаться и днем. Обещаю! Я сделаю все быстро, только подожди немного.
От Селена больше не пахло мускусом и огнем. Запах, который он выбрал или которым обладал на самом деле, напоминал о гниющей листве, хрустящей под ногами по осени, и о старых животных костях, спящих под ними. Это была сладость червивых яблок, гниющих на солнце, и затхлость непроходимых болотных топей.