Серебряное драконье веретено по-прежнему болталось на кожаном пояске Тесеи, как и маленький моток пряжи с новой куколкой, из которой в этот раз должен был получиться волк, а не человек. Поняв, что Кочевник не уступит ей, уже устроившись у Сола на хребте пониже основания крыльев, Тесея с отчаянием посмотрела на меня.
— Это слишком опасное и тяжелое путешествие для тебя, Тесея. Но клянусь четырьмя богами, что верну тебе брата живым и целым, — сказала я ей только, покачав головой. — Попрощайся за меня с Сильтаном.
Последнее я адресовала уже Мелихор, и та оскалила острые зубы в пугающе приторной улыбке.
У нас оставалось всего семь дней до конца летнего Эсбата, когда граница Междумирья восстановится, и через нее уже будет не пройти. Прекрасно помня об этом, Солярис собирался лететь не просто без ночлегов, но и без остановок вовсе. Как бы я не пыталась отговорить его все то время, что мы собирали вещи, это было бесполезно. Хоть двери на замок запру — не послушает. Потому и пришлось действовать иначе. Молча, по-своему, как учил меня отец на пару с Гвидионом. Они называли это «королевской волей», но я считала, что это не более, чем разумность.
— А ты за меня с Совиным Принцем! — воскликнула Мелихор мне вслед. — Эх, жаль, что жемчужный дуралей как всегда рогом уперся, чтобы я не летела с вами. А ведь вместе нам было бы так здорово, так здорово...
«Ага, до первого худо-бедно пригожего поселения, где ты бы снова чихнула и сожгла кому-нибудь лачугу», — парировал Солярис, и та скукожилась от обиды, как изюм. – «Сиди на хвосте ровно и следи за Дейрдре вместе с нашим золотцем ненаглядным. Лучше, если здесь всегда будет оставаться хотя бы один дракон».
Не подавая вида, я ухватилась за костяные наросты на опущенном крыле Сола и подтянулась вверх, усаживаясь между гребнями впереди Кочевника.
В детстве няня-весталка рассказывала мне, будто вёльвы умеют петь так громко, что их слышат сами боги по ту сторону луны. Однако она и раньше любила выдумывать всякие глупости, потому я и не верила, что это окажется правдой. Но, когда мы с Солярисом и Кочевником взмыли ввысь, я была готова поклясться, что слышу глас Хагалаз, разносящийся из Рубинового леса далеко-далеко за его просторы. Это была та самая песнь, начало которой я застала еще на маковом поле, и даже когда мы перелетели Столицу, она не умолкла, будто Хагалаз пела всему Кругу, везде и отовсюду сразу. Как летели по воздуху с теплым ветром ее слова, так летели и красные листья с синими нитями, оплетающие землю под нами тугой паутиной. Жители Столицы продолжали неспешно бродить по улицам, распродавая остатки товара в телегах, нетронутые Увяданием, и никто из них не замечал, что оказался в плену защитного сейда. Даже Солярис продолжал лететь молча, а Кочевник тоскливо оглядывался на замок, на крыше которого осталась его последняя плоть и кровь.
Только нить на моем пальце, — точь-в-точь такая же, как нити сейда Хагалаз, призванные песней, — сдавила костяшку сильнее обычного, и синий цвет ее изменился, васильковый, как небо, прояснившееся после затяжного дождя.
Пахло солнцем, летней грозой и снежными анемониями, пыльцу которых нес с собой ветер с вершин Меловых гор. Сердце в груди заикалось от резких подъемов и снижений, когда Сол пытался облететь оставшиеся клочки пасмурных облаков, и звенья колец на моем поясе гулко позвякивали. Отсюда двускатные крыши домов с угловатыми резными коньками напоминали ладьи, плывущие по Изумрудному морю. Обычно мне нравилось разглядывать их, как нравились и сами полеты, отрывающие тебя не только от земной тверди, но и от насущных забот. Я думала, что буду любить их всегда... Однако сейчас, взирая на кленовые рощи и пастбища родного туата, я не чувствовала ничего, кроме щемящей боли где-то в грудине. Она будто тянула меня вниз, отчего казалось, что и Сол вот-вот начнет крениться к земле под ее тяжестью. Эта боль мешала мне дышать, а на такой высоте правильно дышать всегда было крайне важно. Из-за этого голова у меня быстро закружилась и, поддавшись слабости, я легла Солу на спину животом.
«Не плачь. Прошу...»
Перепончатые крылья, усеянные острыми костяными гребнями и жемчужными чешуйками у оснований, двигались за спиной плавно, как волны. Казалось, Сол не летит, а плывет по небу, прикладывая для этого минимум усилий. Но ключевое слово здесь «казалось», ведь на самом деле мышцы его превращались в камень от изнурительной работы. Для того, чтобы лететь, он напрягал буквально каждую из них. Потому, занятый тем, чтобы поддерживать высоту и скорость, Сол не должен был заметить, как я содрогаюсь на его спине, угнувшись вниз. Но заметил.
Ветер срывал слезы с ресниц и уносил их раньше, чем те успевали потечь по лицу, однако я все равно чувствовала, как намокли пряди волос, выбившиеся из косы. Только косы, заплетенные рукой Матти, держались долго во время полетов, а сегодня я заплетала себя сама. Возможно, я больше никогда не познаю ее руки в своих волосах после того, как она придет в себя и узнает, кто с ней содеял это и почему...
«Виновник произошедшему лишь один, и это не ты».
Я утерла сопливый нос рукавом расшитого кафтана, в котором было жарко в месяц благозвучия на земле, но комфортно в небе, где Колесо года словно всегда немного отставало. Голос Сола в моей голове, напоминающий о том, что он всегда рядом и знает, каково мне приходится, всегда приводил меня в чувства. Но в этот раз его было недостаточно.
— Ты не понимаешь, — заговорила я, когда острая жемчужная чешуя продырявила замшевые перчатки и проткнула кончики пальцев, заставляя ветер уносить вместе со слезами теперь еще и кровь. К счастью, Кочевник уже спал, болтаясь из стороны в сторону за моей спиной, — возможно, потерял сознание от перепадов высоты, а, возможно, просто привык, — поэтому ничего не стесняло меня в выражениях. — Я говорила с Матти накануне. Мы обсуждали ее красоту и мужчин... Я часто шутила на счет того, что нет ничего, чего она не могла бы добиться от них с ее помощью. Мне не стоило так говорить. Вдруг Селен решил, что я завидую ей?
«Руби...»
— Но я никогда, никогда не завидовала, клянусь! Я так люблю Матти, Солярис, ты даже не представляешь. Я должна была защитить ее, как она меня защищает, но вместо этого стала причиной ее вечного испытания. Что бы Ллеу не сделал, до конца эти шрамы ничего не сотрет. Глядя на себя в зеркало, она всегда будет вспоминать, к чему привела ее служба мне. Самый прекрасный цветок из всех, что растет в моем замке, оказался растоптан. Вельгар...
«Вельгар?», — переспросил Сол.
Обычно он злился, когда я отказывалась слушать его, но в этот раз был снисходителен и терпелив. Голос его хоть и напоминал человеческий лишь отдаленно, но звучал мягко и ласково, будто он говорил с ребенком, упавшим с верхушки дерева, куда ему не стоило залезать. Весь прошлый день каждый из нас был занят своим делом, и теперь Сол наверстывал упущенное, утешая меня так, как умел. То есть молча слушал, в основном.
— Когда-нибудь Вельгар наверняка прибудет в Дейрдре и увидит, что я сделала с Матти. Возможно, он мог стать ее любовью, — той любовью, которую Маттиола никогда не встречала средь человеческих мужчин, — но из-за меня этого не случится.
Сол ничего не сказал, но дернул хвостом, давая понять, что мои откровения застали его врасплох. В другой ситуации я бы устыдилась того, что, возможно, взболтнула лишнего, но чувствовать себя хуже, чем я и так чувствовала себя сейчас, было уже невозможно.
«Неужели ты до сих пор не поняла?».
Я шмыгнула носом и отняла голову от спины Сола, поднимая лицо вверх.
— Что именно?