«Разве Матти стала бы влюбляться в Вельгара, если бы ему была так важна ее краса? Он не Сильтан. Он не из тех, кто смотрит на милое личико, и я даже не уверен, что ему вообще принципиально, чтобы Матти была женщиной. Вельгару важно сердце и характер, чтобы первое было мягким, а второе стальным. Но ты как всегда недооцениваешь Матти».
— Нет, я вовсе не... — попыталась проблеять я.
«Еще как да. Ты полагаешь, будто какое-то отражение в зеркале способно сломить ее волю. Это и есть твоя дурная черта, рыбья кость. Перестань считать всех слабее, чем они есть на самом деле».
Слезы вмиг пересохли, как река под натиском пустыни. То самое мягкое сердце и стальной характер совмещала в себе не только Матти, но и Сол. Он согревал поступками, но рубил словами. Точно так же он перерубил и мою жалость к тем, кто не просил о ней, и даже мою ненависть к себе. Такое поведение, — привычка сводить все происшествия в мире к своим собственным решениям, — было в духе принцессы Рубин, но никак не королевы, коей я пыталась стать.
Снова вытерев рукавом лицо, уже точно в последний раз, я кивнула не столько Солу, сколько самой себе. Солнце палило с высока, напекая голову, и если бы не плащ, который можно было выудить из походной сумки и повязать вокруг головы, кто-то из нас точно заработал бы к концу путешествия солнечный удар. Кочевник, пускающий слюни мне на плечо, проснулся как раз в тот момент, когда я пыталась накинуть край плаща и на него тоже.
— А? Где мы? Прилетели? — Кочевник смешно хрюкнул, растирая заспанные глаза, и принялся так бешено вращать головой, озираясь по сторонам, что, если бы не цепь, соединяющая его с моим поясом, он бы точно свалился вниз. — Эх, Дикий... Мы только до Гриндилоу долетели, что ли? Тьфу ты! Зачем тогда разбудила, женщина?
Гриндилоу!
Несмотря на то, что при мне в сумке была не только карта Дану, но и всех остальных восьми туатов тоже, на практике я вовсе в них не нуждалась. История Круга была первым разделом знаний, который весталки стали преподавать мне с четырех лет, а география — вторым. «Нельзя управлять телом, если не знаешь, где у тебя пальцы, а где глаза и уши», поучал Гвидион, когда отец, разгневавшись, снова отправлял его ко мне учителем в наказание (хотя по итогу это становилось больше наказанием для меня самой, нежели для него). И пускай запомнить все населенные пункты Круга от мала до велика было невозможно, если ты не дракон, но крупные города родного туата я помнила отменно. Так же хорошо я помнила и то, что ни за что не должна была пропустить это место.
Свесившись вниз, я взглянула на местные просторы — не такие зеленые, как леса, но слишком темные и неоднородные, чтобы быть лугами. Если присмотреться, можно было разглядеть легкую рябь и поросли морошки с вереском, которые всегда любили сырость. А заросшие водоемы и болотные топи, которыми был известен старый город Гриндилоу на востоке Дейрдре больше всего, к этой сырости прекрасно располагали.
Виланда, будучи такой же любительницей страшных сказок при жизни, как моя весталка, как-то пугала нас с Гектором, что в подобных местах водятся диковины — кусочки плоти Дикого, кои он отрывает от себя и выбрасывает из Междумирья, коль сам сидит в цепях. Иногда это его ногти, иногда зубы, а иногда даже внутренние органы. Все они принимают форму уродливых зубоскалящих существ и прячутся на дне болотном, поджидая путников, чтобы внезапно вынырнуть и утащить их за собой. Потому иногда на болотах можно увидеть зеленые огни — то души утопленников ищут выход из диковинных степей. Именно из-за этих небылиц некоторые туаты Круга так и не смогли принять те стеклянные светила, изобретенные драконами — уж больно они напоминают те самые души, запертые в коробе.
По правде говоря, Гриндилоу и впрямь был не лучшим местом для остановок, но вовсе не из-за выдуманных чудовищ, а из-за торфа, что, поросший мхом, выглядел обманчиво плотным, но запросто мог утянуть на дно даже лошадь. Именно поэтому город Гриндилоу строился не вширь, а ввысь, и хижины его могли насчитывать по пять этажей, безобразно косые и причудливых форм, но такие крепкие, что стояли века. Жаль, что я не могла увидеть их воочию: никто не должен был знать, что королева Круга покинула свою обитель в столь непростое для нее время. Поэтому едва Гриндилоу замельтешил вдалеке, вовремя замеченный Кочевником, как я стала примеряться к его безлюдным болотистым окраинам.
— Солярис...
«Да?»
— Мне что-то нехорошо.
Этих слов хватило, чтобы хвост Соляриса задергался из стороны в сторону, как выскочившее из телеги колесо. Крылья заработали резче, шея выгнулась, и Солярис даже сумел изогнуться в полете так, чтобы взглянуть на меня, сидящую у него на загривке, по крайней мере одним желтым глазом. Зрачок в том был ýже иголки, и даже Кочевник, заметив это, выразительно ойкнул.
«Слабость? Головокружение? Тошнота?», — принялся перечислять Сол, и я спешно пробормотала, боясь себя выдать:
— Пожалуй, все вместе.
«Ты завтракала сегодня?»
— Нет...
«Рубин! Ты же знаешь, что должна хорошо питаться»
— Прости, я забыла.
Моя сахарная болезнь по сей день была тем поводком, которым я могла управлять Солярисом, но которым, само собой, никогда не пользовалась. До сегодняшнего дня. Стоило мне обмолвиться о своем детском недуге, как Солярис тут же начал стремительно снижать высоту, даже не заметив в переполохе, что лицо у меня слишком красное и оживленное, в то время как для сахарной болезни характерны вялость и мертвенная бледность. Виски сдавило от резкого скачка вниз, а Кочевник и вовсе издал звук, пугающе похожий на тот, который он издавал раньше, когда его тошнило.
— Сол, у нас всего семь дней осталось, ты помнишь? А не считая этого, даже шесть...
«Все я помню. И что? Предлагаешь лететь дальше, пока ты не умрешь?»
— На кону стоит весь Круг...
«Будто бы в первой. Ты уже знаешь, что я думаю о нем. Пусть этот Круг катится к Дикому, коль требует от меня делать такой выбор. Между миром и тобой я всегда буду выбирать тебя, Рубин. Это не обсуждается».
Услышать подобное было бы безмерно приятно... Если бы не было так стыдно. Я закусила нижнюю губу, угнувшись вниз, чтобы избежать потока ветра, ударившего в лицо, а заодно и немого укора собственной совести. Ее не умаляло даже то, что я делаю все это не эгоизма ради, а ради самого Соляриса, даже если он с этим не согласится.
— Ну и зачем было столько вякать про неделю в запасе и путешествие без ночлегов, если по итогу и на дни плевать, и ночлеги еще как будут? — фыркнул Кочевник раздраженно, как только спрыгнул с драконьего хребта на землю сразу после приземления. Я едва успела отстегнуть его от своего пояса, иначе он бы стащил меня кубарем за собой.
— Никаких ночлегов, — объявила я, спускаясь следом нарочито неуклюже. — Мне и часа хватит... Всего лишь часа отдыха, да. Максимум два.
Хрустя спиной, затекшей за те десять часов, что мы провели в небе, Кочевник принялся разминаться и махать своим топором, отпугивая комаров и мошек, которые в это время года и вблизи топей липли к коже, как мухи к меду. В таких местах уже через полчаса на шее можно было обнаружить по меньшей мере пять укусов, красных и чешущихся. Надеясь избежать этого, я наглухо захлопнула плащ, заколола его лунной фибулой под шеей и уселась на выкорчеванных бурей деревьях, образующих хлипкий помост. Здешний воздух, вдали от гор и моря, сильно отличался от воздуха в Столице, где всегда пахло солью и цветами. С болот тянуло прохладой и гнилистым илом, а от рощи морошки вокруг — медовой сладостью.
Не удержавшись, я наклонилась к кусту и собрала несколько крупных ягод себе в ладонь.
— И это тоже съешь.
Я не успела прожевать, морщась от кислинки на языке, — ягоды оказались недозревшие, — как передо мной очутилась горсть клюквенного мармелада и вяленной индейки. Едва Солярис изменился, оставив себе лишь ту чешую, из которой была пошита его броня, как тут же принялся ворошить наши походные сумки, прежде закрепленные у него на спине. Хотя на самом деле я завтракала, да еще как, — и кашу с маслом съела, и блины, и хлеб, — в животе у меня и вправду урчало. В конце концов, мы летели без остановок, а на такой высоте особо не перекусишь. Приходилось по большей части жевать древесную смолу, чтобы растянуть приемы пищи, но на улице вечерело, и смолы пустому желудку теперь было мало.