Мелихор скривилась, изображая рвотный спазм, а Кочевник, обозвав Сильтана «бесстыдным срамником», спешно увел еще сонную и ничего не понимающую Тесею подальше. Я же понадеялась, что Сильтан был если не благоразумным, то хотя бы незаметным, и что речь шла вовсе не о нем, когда хускарлы на постах, мимо которых мы шли, шептали о каком-то «девичьем переполохе» и «блестящем лиходее», поднявшем его.
К счастью, Сильтан успел вдоволь нахвастаться своими любовными похождениями до того, как из замка вышел Солярис. Мелихор взяла с него обещание вести себя прилично и не позорить их выводок, потому он наспех завязал рубаху и тут же отхлынул в сторону, учтиво пропуская своего брата с матерью Дайре вперед. Те шли рядом рука об руку.
— Следуйте за мной, драгоценная госпожа. Я приведу вас, куда надобно.
Кроме этого Мераксель не проронила больше ни слова. Она проигнорировала даже Мелихор, крайне уважающую взрослых драконов, а оттого опустившуюся перед ней в благоговейном поклоне до самых колен. Поверх чернично-синего платья у нее на плечах лежала такая же синяя шаль. Мераксель придерживала ее у шеи, будто боялась замерзнуть. Из-за близости к морю и соленой прохлады, которую нес с воды ветер, летом в Луге и впрямь было не так жарко, как в Дейрдре, но и вовсе не так холодно, как в Керидвене. Драконы же нигде не нуждались в теплых одеяниях даже в месяц воя. Потому жест Мераксель был не более, чем привычкой, навязанной человеческим обществом. Точно так же Солярис привык прятать зубы во время улыбки, стесняясь их остриев, или использовать приборы во время еды, а не накалывать ее на когти. Учитывая презрительное отношение Мераксель к людям, это показалось мне ироничным.
— Все хорошо? — спросила я у Соляриса шепотом, когда мы с ним поравнялись, оставшись позади Кочевника с Мелихор и Тесеей. К моему облегчению, он больше не морщился и не держался за бок, когда ускорял шаг — значит, раны наконец-то зажили. Однако было на его лице какое-то смятение, выраженное в ломанной линии губ и веках, опущенных в прищуре. Под его туникой, одолженной из сундука Дайре, поблескивала перламутровая чешуя брони, а волосы, расчесанные мной накануне, снова торчали, взлохмаченные.
— Все хорошо, — ответил Сол тем не менее, и я немного расслабилась, полностью ему доверяя.
Ступая вперед и глядя строго перед собой, — в спину Мераксель, — Солярис легонько задел меня плечом. Его мизинец сцепился с моим будто бы случайно, но руку никто из нас не одернул. То был апогей нежности, на которую мог отважиться Солярис в присутствии чужих людей и хускарлов, сторожащих замок на вершине дозорных башен. Я улыбнулась, умиленная, но, услышав впереди ржание лошадей, велела себе сосредоточиться.
Вот он — последний шаг к нашей заветной цели.
Из-за того, что Дану пролегал преимущественно на холмах, затрудняющих передвижение, славились его хирды не пешей ратью, а конницей. Потому и лошадей в ярловой конюшне почти не осталось из-за войны, а те «самые быстрые и выносливые», которых распорядился отдать нам Дайре, по итогу насчиталось всего три. Так кочевнику пришлось потесниться в одном седле с Мелихор и Тесеей, а мне — с Солярисом. Впрочем, это к лучшему: судя по тому, что Мелихор дважды упала только при попытке зацепиться на стремя, а Солярис как-то раз застрял в нем ногой и прокатился по земле лицом, никому из выводка Борея явно не было дано управляться с вожжами. Не желая становиться исключением (скорее всего, из лени), Сильтан тоже решил быть не наездником, а пассажиром. И досталась ему Мераксель, выбравшая кобылу соловой масти, какую однажды подарил мне Дайре, прежде чем пустить ее вместе со мной ко дну Цветочного озера.
— Вы ведь не возражаете? — Не дожидаясь ответа, Сильтан бодро запрыгнул к ней за спину и бесстрашно обхватил ее руками. — Ух ты, у вас такая тонкая талия!
— Даже не пытайся, мальчик. Твое очарование для меня не более, чем блеск начищенного ночного горшка. Мне больше двух тысяч лет...
— Правда? А выглядите всего на тысячу!
Солярис, наблюдающий за этим со спины нашей лошади, закатил глаза. Я села спереди него, дабы он не загораживал мне обзор, и его руки легли мне на талию. Однако я совсем не чувствовала ни их жара, ни веса: Солярис едва касался меня даже поверх слоя одежды. Впрочем, все изменилось, стоило нам выехать из Луга и сойти с мощенной дороги. Тропа там начиналась ухабистая, а возле леса и вовсе становилась непроходимой, поросшая крапивой, клевером и люцерной. Чтобы не вывалиться из седла, Солу-таки пришлось обнять меня по-человечески. А когда мы все перешли на рысь, дабы поскорее миновать полосу лесопилки и добраться до первых холмов, Солярис окончательно забыл о манерности и вцепился мне в ребра такой мертвой хваткой, что мне пришлось начать дышать ртом, лишь бы вообще дышать.
Мелихор тоже ойкала и охала на каждой кочке, испуганно хватаясь за хихикающую Тесею, которую, худенькую и тонкую, удалось уместить прямо у лошади на загривке. Кочевнику приходилось балансировать на самом краю седла, удерживая их двоих правой рукой, а поводья — левой.
— Эй, дубина, — обратилась к нему Мелихор спустя полчаса езды. — Что у тебя там на поясе висит? Бурдюк? Сними, а то в поясницу вонзается.
— Не бурдюк это, — пробормотал он, покрывшись пятнами такого яркого румянца на щеках, что их не смогла замаскировать даже алая краска. — Просто не ерзай и не будет ничего вонзаться!
— О-у, — Мелихор ощерилась, откинув голову ему на плечо. — Это то, о чем я думаю?
— Понятия не имею, о чем ты там думаешь, но жопа у тебя большая, давит куда не следует. Подвинься!
— Ты что, с Сильтаном побратался?! Вам надо, вы и двигайтесь!
В тот момент и я, и Солярис пожалели, что едим последними прямо за ними.
Несмотря на то, как далеко мы ушли от берега, нырнув в густую чащу, воздух по-прежнему пах морем. А спустя час пути земля под копытами лошадей наконец-то начала прыгать, — то плавно подниматься вверх, то резко спускаться вниз, — и к воздуху добавилась сладость можжевеловых ягод с чертополохом. Наша с Солярисом лошадь принялась хватать его зубами и жевать, начисто не замечая посылов шенкелей, из-за чего мы еще больше отстали от остальных.
— С драконом справляешься, а с лошадью не можешь?
— Так ты же кроме черничных тарталеток никакой сор в пасть не тянешь.
Солярис хмыкнул и поставил подбородок мне на плечо, не то для того, чтобы прижаться к моей щеке, не то чтобы высмотреть впереди развивающуюся синюю шаль. Кочевника-то, снова ругающегося с Мелихор из-за дележки походного узелка, было видно за лигу, а вот мать Дайре уже ускакала дальше, чем требовалось... О том, что она до сих пор не бросила нас, свидетельствовал лишь голос Сильтана, болтающий с ней вдалеке без умолку.
Не избегала ли Мераксель меня по той причине, что боялась вопросов? А ведь те у меня действительно были. И лучший момент для того, чтобы задать их, вряд ли мог подвернуться.
Поняв, что голыми руками мне упрямого жеребца не победить, я отломила от можжевелового куста самую длинную ветвь и как следует хлестнула лошадь по боку. Та сразу присмирела, выпустила сорняки из пасти и, громко заржав, послушно помчалась, куда ей было велено. Так я, объехав Кочевника, нагнала Мераксель в два счета и пристроила свою лошадь рядом под ее недовольный взгляд, брошенный искоса. Заметив меня, болтливый Сильтан, раскачивающийся за ее спиной, тоже резко замолк на полуслове.
Трава, прежде доходящая лошадям до колен, теперь же щекотала и жгла мне бедра, становясь все выше, злее и запутаннее. Если в начале леса вязы уживались с деревьями плодоносными, дикими яблонями да вишней, то в глубине его хозяйничали уже безраздельно. Изогнутые ветви, поросшие мхом и грибами, переплетались друг с другом, образуя купол из малахитовых листьев. Во многих туатах Круга вяз считался древом бессмертия: сколько бы не пожгли вязовых лесов во время войн и драконьих нападений, все они спустя годы вновь прорастали. Саженцы их нетленны, выживают даже в самой прожженной почве и неизбежно возрождаются. Быть может, потому их так много здесь? В краю, где живут бессмертные, бессмертными наверняка должны быть и растения.