— То была случайность. Мы шли вовсе не по ее следу.
— И все же. Я вот и собаку в курятнике не учую. А здесь с десяток лиг леса да холмов! Чего толку, что я буду ходить один дурака валять? Ты же быстро все осмотришь, никто задерживать тебя не будет. Вдруг действительно что отыщешь.
Солярис молчал долго, но мы все знали, что он согласится. Сол всегда соглашался с доводами рассудка, даже если его искушали доводы гордыни. Ведь Сильтан не приукрашивал: если его сила была в скорости, то сила Соляриса заключалась в умении видеть сокрытое — что правду, что людей, что места. Вдобавок Сильтан был всего лишь стервецом, а не негодяем, и едва ли причинил бы мне вред. Сейчас он даже не выглядел заигрывающим или хитрящим, как раньше. Смотрел на брата без тени веселья и держался от меня на расстоянии вытянутой руки с тех самых пор, как мы покинули туат Дейрдре. Словно то, что я была ширен Соляриса, и что на моем лице теперь красовался узор а'ша вместо узора родного дома, действительно что-то значило для него.
— Да будет так, — изрек Солярис в конце концов со вздохом. — Три холма к югу мои, два к востоку — ваши с Руби и Тесеей, два с запада — Кочевника и Мелихор. Неизвестно, когда именно летний Эсбат считается оконченным: одни говорят, что с закатом, а кто-то до полуночи еще празднует... Поэтому надо спешить. Часа четыре у нас точно есть. Вперед. Тош'ью торие ий увишилье то'руе, Сильтан.
— Как скажешь, брат, — усмехнулся тот.
Мы разошлись по разным сторонам, и жемчужная макушка Соляриса, серебрящаяся на солнце, скрылась за листвой у противоположного холма. Он несколько раз оглянулся на нас с Сильтаном и Тесеей, уходя, но не сказал мне ничего, что я бы так хотела услышать на прощание. Только взгляд, обычно огненный и решительный, потух, стал мягким и настороженным, касался моей кожи ласково, как шелковый платок. Солярису было неуютно расставаться со мной даже на несколько часов ровно так же, как и мне — провожать его, а не ступать рядом. Однако дело есть дело, и Сол был моей лучшей наградой, чтобы поскорее закончить его.
— Что он сказал тебе? — поинтересовалась я у Сильтана, когда мы втроем выдвинулись в рощу, где стояла дивная прохлада и зрели кусты черники, один вид которых погрузил меня в ностальгию по детству. Когда все это закончится, я обязательно возьму в одну руку корзинку, во вторую Соляриса, и отправлюсь с ним по ягоды!
— Напутствовал глаз с тебя не спускать и хвост свой держать при себе, но в менее вежливой форме, — ответил Сильтан, обогнав меня и Тесею, которую я взяла за руку, боясь потерять. — Если бы сам не видел, как вы милуетесь, то решил бы, что Солярис тебя удочерил.
— В каком это еще смысле?
— В таком, что нянчится он с тобой, как с дитем малым. Или тебе нравится, когда делают так? Ути-пути!
И Сильтан, издеваясь, потер меня по темечку, трепля волосы, как делал иногда Сол, пытаясь проявить заботу. Я тут же шарахнулась в сторону, шлепнув его по ладони медным наручем, на что Сильтан расхохотался, перепугав дремлющих на вязовых верхушках птиц, и те захлопали крыльями.
Щеки у меня горели, но скорее от солнца, пробивающегося сквозь густую крону, нежели от смущения. Я буквально чувствовала, как веснушки, которые и так просвечивались под моей коже зимой, становятся ярче, и улыбнулась, заметив гроздья таких же на носу Тесеи. Она часто вертела головой, старательно выполняя наказ искать врата, и, хмурясь, иногда даже совала голову в дупла деревьев, чем заставляла меня смеяться. Я следовала ее примеру, — иногда останавливалась и раздвигала рукой листья или бурьян, выглядывая что-нибудь любопытное в траве, — хотя вряд ли вход в Надлунный мир можно было не заметить. Это точно была не кроличья нора и не тайный лаз в пещере — вряд ли моя мама, будучи королевой, полезла бы туда, где грязно, темно и сыро. Впрочем, это вряд ли был и колодец — уж слишком необычен он для дикого леса, где и лачуги вёльв с лесниками не так-то просто встретить. Интересно, как же тогда выглядят врата? И есть ли у нас хотя бы маленький шанс самостоятельно найти их?
Я вопрошающе потерла шерстяную нить на своем мизинце, молчащую, но все так же крепкую, и опустила глаза на землю. Возможно, прямо здесь, где иду я, когда-то шла и моя мама. Ее лунная фибула тяжелела у меня в волосах, заколотая на затылке, как последняя вещь на свете, что связывала нас двоих помимо крови и предназначения.
— Колодец вырыт был давно, все камнем выложено дно. Но сруб осыпался и сгнил, и дно подернул вязкий ил*, — принялся от скуки напевать Сильтан, ступая впереди, и я узнала в его словах дануийскую балладу о пастухе, случайно напоивших овец медовухой. Он ловко переиначивал ее на ходу, почти не запинаясь и являя поистине завидный поэтический талант: — Крапива выросла вокруг, и самый вход заткал паук. Сломав жилище паука, трухлявый сруб задев слегка, я опустил бадью туда, где тускло брезжила вода. И зачерпнул — и был не рад: какой-то тлен, какой-то смрад.
Отчего-то песнь эта навивала на меня тревогу, и я специально отстала от Сильтана на несколько шагов, чтобы голос его приутих. Ладони стали влажными, похолодев. Обтерев их о край туники, я вдруг застыла, осознав — руки-то у меня свободны! Причем обе. И ни в одной из них не лежала рука Тесеи.
— Тесея?!
Я испуганно обернулась и с облегчением обнаружила ту возле неспелого куста черники на подъеме холма, который мы только-только миновали.
— Эй, Сильтан, постой, — крикнула я ему и бросилась назад к кусту. — Тесея!
Она не отреагировала, точь-в-точь как тогда в гостевых чертогах Дайре, когда примеряла кроличью маску. Теплый летний ветер покачивал вместе с листьями моток пряжи на ее пояске. Шерстяная нить запуталась в ветвях оголевшего от старости вяза, и Тесея держалась за них руками, будто пыталась раздвинуть слишком крепкие и разросшиеся ветви. Вот только она не двигалась, а стояла неподвижно, вглядываясь в темные пролежни между ними.
— Тесея? — позвала я снова, оказавшись рядом.
— Я слы-ыш-шу... В... Вой... Там. Волки.
Я прислушалась тоже, но ничего, кроме шуршания листьев и беличьего цокота не уловила. Зато синяя нить Хагалаз, прежде спокойная и ничем не выдающая свою природу, словно раздулась на моем пальце, сдавила его. Она буду требовала от меня, чтобы я поверила Тесее, несмотря ни на что. Но я верила ей и так. В конце концов, вёльвой можно не только родиться, но и стать. Женщины, кому суждено это, постигают ремесло с ранних лет, сами того не ведая. Через земледелие, пение, ле́карство...
И через прядение тоже.
— Давай посмотрим, что там за волки нас зовут, — улыбнулась я, преисполнившись надежды.
Я снова окликнула Сильтана, но тот не отозвался. Тогда я попробовала нагнать его, велев Тесее стоять на месте, и позвала еще несколько раз, но без толку. Похоже, за своим пением он даже не заметил, как ушел без нас. Лишний раз убедившись, что рассчитывать на брата Соляриса не стоило, я немного поколебалась и все-таки возвратилась к Тесеи с решимостью идти напролом. В конце концов, любой дракон поблизости услышит нас, если что случится, а их тут бродит даже не два, а целых три! Да и чего бояться в лесу? Зверья лишь местного. Но коль наручи Гектора, что я всегда при себе носила, с людьми мне совладать помогали, то определенно помогут совладать и с парочкой кабанов.
Вместе с Тесеей нам удалось распутать пряжу, отогнуть вязовые ветви, преграждающие путь, и перелезть через них вглубь соседней чащи, где жужжали осы и стрекотали кузнечики. Небо, сколько бы Кочевник не грозил ему топором, уже начинало приобретать темные тона. Пятна желтого окрашивались в розовый, а затем стали пропускать и полосы оранжевого. До того, как они станут красными и фиолетовыми, оставалось всего несколько часов. Потому мы с Тесеей шли быстро, но осторожно, только туда, куда она указывала рукой, морща нос и затыкая уши, когда таинственный волчий вой становился для нее слишком громким. Я же по-прежнему слышала лишь хруст хвороста, ломающегося под нашей поступью, и соловьиную трель, но никак не волков. В какой-то момент мне и вовсе стало казаться, что мы идем в никуда: троп на холмах и так не было, но там, куда нас завела Тесея, бурьян становился таким высоким и жгучим, так он кусал меня за локти и пальцы, что в уголках глаз выступали слезы. А Тесея все звала меня дальше и звала... Иногда из-за бурелома она даже опускалась на колени и, подобрав льняную юбку, передвигалась ползком, но ни в коем случае не останавливалась. Потому, когда впереди наконец-то стала вырисовываться более-менее ровная опушка, я почувствовала прилив сил от радости, уже успев сбить себе ноги в кровь, разодрать лицо о колючки и к тому же невыносимо устать.