Сид был таким же неоднородным, как Круг, будто тоже состоял из разрозненных туатов, как одеяло из сшитых вместе лоскутов: на юге земля становилась коричневой и превращалась в песок, на севере она белела и светилась, точно фарфор, а на западе желтела и колосилась, напоминая пшеницу. Волчий след же вел на восток, по малахитовой траве, мимо полупрозрачных деревьев к равнине, за которой нас должен был ждать аметистовый сад.
Поскольку ни воды, ни вещей при нас не было, — кто же знал, что найти колодец равносильно тому, чтобы сразу в него и упасть? — мы шли размеренно, экономя силы. Хотя в балладах пиры для мертвых и богов всегда были лишь развлечением, а не нуждой, мы могли под это правило не попадать. Оттого и лишний раз рисковать не стоило. Да и ступая по божественному краю шагом, а не бегом, было легче запоминать дорогу, что приведет нас обратно, и любоваться просторами. Правда, недостатки у такого неспешного похода тоже были...
— М-хм, а на ф-фкус прямо как курица! Только сладкая!
Кочевник вечно тянул в рот все, что выглядело более-менее съедобным и походило на мясо, и для живности сида исключения он делать не стал. Стоило ему заслышать дивные женские голоса, которыми пели местные птицы, как Кочевник тут же бросился на их зов. В это время мы как раз спускались с покатого склона, держась друг за дружку, поэтому никто из нас не смог угнаться за шустрым Кочевником, скатившимся кубарем. Не разделив моих подозрений, Солярис пошутил, что ему просто невтерпеж взглянуть на диво, чья трель свела б с ума от зависти даже самого сладкоголосого барда. Но планы Кочевника оказались куда прозаичнее.
— Хош попробовать? — предложил он мне с набитым ртом, оторвав зубами кусок сырого мяса от бедра мертвой птицы размером с кошку, в красно-бирюзовых перьях и с четырьмя крыльями вместо двух. Он подбил ее прямо топором, метнув тот в дерево, похожее на вишню, стройный ряд которых появился на равнине спустя час нашего пути. Несмотря на то, что птица уже даже не трепыхалась, клюв ее оставался открытым, будто она все еще пыталась петь. А глаза... Глаза у нее были человеческими! Такие же круглые, с маленькими зрачками и ужасом, застывшим в них.
Я прижала ко рту ладонь, сдерживая тошноту, на что Кочевник обозвал меня неженкой и повязал тушу себе на пояс, чтобы приготовить на следующем привале и сытно отужинать.
— Кранды, — заговорил Солярис, когда нам все-таки удалось отговорить Кочевника поймать еще парочку таких птиц и увести его подальше от поющих вишен. Всю дорогу до этого он молчал, лишь периодически спрашивал меня, хорошо ли я себя чувствую и не требуется ли мне отдых. Очевидно, обдумывал произошедшее и то, что только может произойти. Я не хотела мешать ему, поэтому шла молча рядом. — Если моя сестрица ничего не путает, и это правда злые духи деревьев, то что они делают в сиде? Разве этот мир не создан для блаженства и вечного здравия? Откуда здесь то, что может навредить?
— Возможно, Дагаз просто пыталась припугнуть нас, чтобы мы согласились на ее сделку, — предположила я, глядя себе под ноги. Хотя сид и воплощал собой блаженство, идти через него напролом удовольствия приносило мало. Ступни горели от долгой ходьбы, а косы липли к шее, пока я не собрала все заколки, что у меня были, спрятанные под ремнями и рукавами, и не закрепила их все на затылке. — «Все легенды твердят, как одна — сид есть красота». С этой фразы начинается каждая история о нем. Впрочем... Все их пишут барды, а не герои, поэтому ни одной нельзя верить наверняка. Когда та волчица скалила на нас с Тесеей зубы, я бы тоже не решила, что сид безопасное место.
Солярис нахмурился, как если бы я поставила ему этот инцидент в укор. Когтистые пальцы, пропущенные меж моими, ослабли и едва не выскользнули из них, словно он, отстранившись от меня, хотел таким образом себя наказать. То ли за то, что не нашел нас по щелчку пальцев, то ли за то, что послушался доводы рассудка и отпустил меня с Сильтаном. Закатив глаза, я сжала его руку крепче, гуляя пальцами по удивительно нежной коже — наощупь ладонь Сола и впрямь напоминала бархат, но сила, сокрытая в ней, больше напоминала нейманскую сталь.
Мы шли позади остальных, контролируя, чтобы никто не отстал, в то время как отряд возглавляла Тесея, будучи самой энергичной из нас и вдобавок слышащий то, что никто не слышал. Она периодически оборачивалась и кивала, подтверждая, правильно мы идем или нет. Там, где следы становились совсем неразличимы в траве, приходилось полагаться исключительно на ее таинственный слух. Кочевник, узнав об этом, сначала вытаращил глаза, но тут же сделал вид, что тоже слышит волков, да не одного, а целую стаю, и она зовет его прямо по имени, веля поторопиться. Похоже, прослыть чокнутым и выслушивать язвительные замечания Мелихор всю оставшуюся дорогу ему было проще, чем признать, что у него растет маленькая вёльва.
— Кстати о волках, — Я замедлила шаг следом за Солярисом, когда он присел в малахитовую траву, чтобы сорвать с волчьей тропы взъерошенный колосок и поднести его к носу. Сол делал так каждые двадцать минут, то собирая на когти разрыхленную волчицей почву, то затоптанные ей растения, не оставляя попыток узнать о ней побольше. — Почему ты назвал Дагаз волчьей дщерью? Кто она такая?
— Я не уверен, но... — Солярис бросил бесполезный колосок обратно на землю и зажевал нижнюю губу. Зубы, острые, оставили на той красные вмятины, когда он выпрямился и посмотрел мне в глаза. — Когда мы с Хагалазом искали тебя ребенком, а было это, как ты помнишь, лет пятнадцать тому назад, она случайно обмолвилась, что у нее сестры есть, да не одна и не две, а целых двадцать три.
— И что это должно значить?
— Сейд даровала людям Волчья Госпожа, верно? Значит, она же ему людей и обучала. Однако делай Госпожа это в одиночку, страшно представить, сколько веков бы заняло ее просвещение... В таких делах всегда нужны помощники. Точнее, вестники. У тебя вот есть Мидир, Гвидион и Ллеу, берущие на себя часть основных забот...
— Хочешь сказать, что Хагалаз и Дагаз — дочери Волчьей госпожи?! Ее вестницы?
Мой голос сошел на благоговейный шепот, и к лицу прилила кровь. Я всегда старалась обращаться с людьми вежливо и учтиво, независимо от их статуса; так, как хотела бы, чтобы обращались со мной. Однако титул есть титул, и иногда я могла позволить себе несколько больше, чем другие люди, прекрасно зная, что мне за это ничего не будет. Вот только, оказывается, могло быть — да еще как!
«Я здесь с тех самых пор, как был посажен первый его саженец», сказала Хагалаз однажды, когда я спросила ее, как долго она живет в Рубиновом лесу. Тогда я, наивная и глупая, подозревала в ней Волчью Госпожу... И, как оказалось, недалеко ушла в своих догадках.
— Если это правда, то всего вестниц должно быть двадцать четыре, — хмыкнула я, возобновив шаг, когда заметила, что мы с Солом порядком отстали. — Рун в нашем алфавите столько же. Дагаз и Хагалаз — одни из них.
Сол только пожал плечами и снова сосредоточился на волчьем следе, к которому относился так же недоверчиво, как к моему плану следовать ему. Судя по всему, его не особо впечатляла поведанная Хагалаз история, как и людские боги вместе взятые. Впрочем, эта информация все равно не давала нам ровным счетом ничего, кроме одного: от Дагаз определенно стоит держаться подальше.
Так, в регулярных перепалках друг с другом и болтовне, которая прекращалась лишь тогда, когда откуда-то из окрестных лесов слышались звуки, ни на что непохожие и завораживающие, мы прошли еще несколько часов по отметинам животных когтей. След провел нас через поле белоснежных колокольчиков, и, когда те вдруг зазвенели, я велела всем заткнуть уши, ибо в Круге поговаривали, что звон их слышит лишь тот, по чьей смерти скоро будет бить колокол настоящий. Мы прошли и через поле сонной одури с таволгой, от сладкого запаха которых предательски слипались веки, и перешли через широкий каменный мост, не отражающийся в водной глади под ним. Затем мы миновали яблочный сад, бледно-розовые плоды которого оказались на вкус, как сливочная карамель, когда я все-таки поддалась на уговоры Мелихор и сорвала один из них. Небо за это время не изменилось, будто не собиралось темнеть. Ни солнца, ни луны, ни звезд на нем не было — лишь кристально-голубое сияние и искристый свет, рассеянный по воздуху, как пыльца.