Я устало вздохнула, качая головой. Даже королевские советы и жалобы Гвидиона о казенных делах не утомляли меня так, как сумела утомить Дагаз всего за один день. Если Сол не ошибся, и она действительно была вестницей самой Волчьей Госпожи, то та, очевидно, что-то напутала, когда создавала ее. В Круге умалишенным добавляли в напиток по пять-семь капель макового молока, чтобы сделать их послушными и безвредными, если те доставляли хлопоты соседям. Определенно, Дагаз тоже не помешало бы такое молоко, вот только у меня его с собой не было, как и времени церемониться с ней. Что же делать? Неужели бросаться на безумную старуху с клинком? Или тоже камнями в нее кидаться, пока не слезет и не развеет свой сейд, отобравший у меня друзей?
Шерстяная нить на мизинце съежилась, заставляя меня зашипеть от боли и поднести ладонь к глазам. Разбухнув, словно от влаги, нить буквально жужжала, посылая пульсации по всей моей руки до самого локтя, будто кто-то дергал за конец нитки, завязанный под костяшкой узелком. Раньше с ней такого не случалось, но откуда-то я знала, что нужно делать. Точнее, что она хочет, чтобы я делала.
Нить снова дернула меня за руку, заставляя выбросить ее вперед, как для удара, и на дереве закричала желтоглазая белая птица.
— Хозяин!
Дагаз уронила посох с коленей, и тот покатился по аметистовым цветам, ломая их рогами. Нить же моя вдруг удлинилась и полетела вперед стрелой, а затем обернулась вокруг шеи ворона хомутом и стащила его вниз. Тот захрипел, захлопал в панике крыльями, пытаясь вырваться и взлететь, но нить из волчьей шерсти, сплетенную вёльвой, только вёльва разорвать и могла. Потяжелевшая и тугая, как стальная цепь, она притянула кричащую птицу прямо мне в руки и связала ей клюв, дабы тот перестал клацать и пытаться выклевать мне глаза.
— Отдай, отдай! Он мой, — забилась Дагаз в истерике. — Хозяин!
Велев Тесее забрать мой тыквенный подсвечник и отойти назад, я зажала под своей грудью птицу так, как зажимали поварихи кур, прежде чем ощипать их и отправить на суп. Какое-то время ворон отказывался сдаваться, брыкался и царапал меня когтями, но все же притих, когда я, совсем отчаявшись, передавила ему шею. В неметона Столицы, когда меня похитили, мне пришлось в одиночку драться с разбойником, возжелавшим меня обесчестить... Но даже тогда руки у меня не дрожали так, как дрожали сейчас, когда я боролась с существом меньше собаки и слабее ребенка.
Ворон смотрел на меня круглыми глазами-бусинками и так сильно дрожал, напуганный, что его белые перья начали сыпаться и лететь по ветру, как листья. Под кончиками моих пальцев колотилось маленькое сердечко, которое я могла остановить меньше, чем за секунду. Для этого нужно лишь сомкнуть пальцы на тонкой птичьей шейки, повернуть до хруста и...
— Ты не посмеешь! — завизжала Дагаз, спрыгнув с дерева на землю вслед за своим упавшим посохом. — Ты не тронешь Хозяина!
— Почему это? — спросила я невозмутимо, подняв на нее глаза. Ворон вяло всплеснул крыльями, уже порядком измотанный борьбой, и снова послушно обмяк. — Ты ведь тронула моих друзей. Значит, я могу тронуть твою любиму птицу. Око за око. Друг за друга.
— Нет! — Дагаз вдруг хлопнула в ладоши, отчего аметистовые цветы, немо взирающие на наше противостояние, зажглись по очереди и превратили непроглядную смолистую ночь в фиолетовые сумерки. Я увидела ее лицо, исписанное перевернутыми рунами, поплывшими от слез, а затем увидела, как шевелятся деревья за ее спиной. — Забирай своих друзей! Всех до единого забирай! Отдай мне Хозяина!
Тесея ахнула и, поставив наши тыквенные огни на пенек, бросилась к расступившимся деревьям, преклонившим пред нами ветви. В них, извиваясь, висело трое пленников, связанных по рукам и ногам — Мелихор, Кочевник и Солярис. Первая раскачивалась полулежа, как на качелях, второй болтался верх-тормашками, а последний, Сол, напоминал куколку бабочки, подвешенный вертикально и увитый прутьями до самой макушки. Когда древесные петли разжались, все трое рухнули на землю одной кучей и принялись отплевываться от фиолетовых листьев, которыми Дагаз позатыкала им рты.
— Тьфу! Тьфу! Ну все, бабка, — выдавил Кочевник сквозь кашель, согнувшись над корнями одного из деревьев после того, как его вытошнило. — Отец учил меня на старых топор не поднимать, но если из-за тебя я потеряю благодать Медвежьего Стража, потому что цветов нажрался, считай, ты покойница!
— А мне понравилось, — улыбнулась Мелихор, сидя на траве с ветками, застрявшими в пепельных косах, точно оленьи рога. — Напоминает, как в детстве мама нас всех в окаменевших скорлупках по городу носила. Солярис, ты помнишь? Тебя, самого младшего, мы с Сильтаном тоже по очереди таскали...
— Умолкни, — буркнул тот, стряхивая с помятой одежды листву.
На сколько бы судьба не разлучала нас с Солом, — на пятнадцать минут, час, день или неделю, — каждый раз при виде него я чувствовала себя так, будто вернулась домой из долгого путешествия. Вот и сейчас первым рефлексом было коснуться его, проверить, в порядке ли он, помочь выбрать из волос тот сор, про который он напрочь забыл, оторопев, когда увидел у меня в руках попискивающую птицу. Но...
— А теперь верни мне Хозяина! — взревела Дагаз неистово и затопала аметистовые цветы босыми ногами, точно капризный ребенок, заставив всех четверых отшатнуться от нее в сторону. — Я выполнила твои условия, Бродяжка!
— Еще не все, — сказала я и услышала разочарованный вздох Дагаз, с которым она взмахнула рукой, призывая посох самостоятельно подняться с травы и лечь в ее костлявые пальцы. Вот только он, как и сейд, был абсолютно бесполезен сейчас, покуда жизнь ворона по-прежнему находилась в моих руках. Прекрасно зная это, я демонстративно погладила птицу по сгорбленной спине между белых крыльев и решительно заявила: — Проведи нас к Кристальному Пику, и верну я тебе твоего драгоценного Хозяина. А до тех пор он побудет у меня. Ты же не против провести немного времени в светской компании, правда, птичка?
Птица не колыхнулась, будто решила, что если притворится мертвой, то я брошу ее и отстану. Только золотые глаза с маленькими расширенными зрачками вращались, внимательно следя за каждым моим движением. Наощупь тельце ворона напоминало камень, до того напряженным он был, пока я не погладила его еще раз и не прижала к себе, на этот раз уже полюбовно, в качестве обещания.
— Извини, — прошептала я ворону, когда мы все выдвинулись во главе с покорившейся Дагаз вперед. — Так нужно. Я не причиню тебе вреда.
Солярис, зашагавший рядом, хмыкнул, будто бы я несмешно пошутила. Наверное, он знал, что мне ни за что не хватило бы духу придушить ворона, как я грозилась сделать это Дагаз. Ведь пускай характер у него и был скверный, — судя по тому, что на моих ладонях алели полосы от когтей, — он не заслуживал смерти. А я уж точно была не той, кто мог бы принести ее кому-либо, кроме Красного тумана.
— Как тебе удалось приручить ее? — спросил Солярис тихо, придерживая меня под локоть, чтобы я не оступилась в темноте. Пускай та больше не лишала зрения, сейд Дагаз, — или же ее умение находить с садом общий язык, как его находила с Рубиновым лесом Хагалаз, — все еще освещал его недостаточно. Однако я все равно заметила, куда Сол смотрит — на шерстяную нить, обвитую вокруг птицы поводком. Очевидно, в плену у деревьев он прекрасно лицезрел все, что происходило со мной и Тесеей внизу.
— Не знаю, — ответила я. — Не думаю, что я к этому вообще причастна. Она как-то сама...
— Не она сама и не ты, а Разрушительный град, чтоб ее Дикий драл! — донеслись до нас с Солом проклятия Дагаз, и мы подняли головы, чтобы увидеть, с какой ненавистью в черных глазах она косится на мою нить через плечо. Собрав во рту слюну, она сплюнула ее нам под ноги с характерным звуком и ускорила шаг. Ей настолько не терпелось поскорее довести нас до цели, забрать свою птицу и распрощаться, что это были первые и последние слова, которые вечно зубоскалящая Дагаз произнесла с тех пор, как я ее «пленила».
Так, в тишине, нарушаемой иногда лишь привычным ворчанием Кочевника, несущем наши тыквенные огни, прихваченные на всякий случай, мы преодолели еще несколько лиг. А сад все не редел и не заканчивался... Тянулся и вдаль, и вширь, будто бесконечный, как жизнь богов, которые были похоронены в его истоках. Мой любопытный взгляд то и дело падал на клумбы аметистовых цветов, которых становилось все больше и больше вокруг с каждым часом. Они следовали за нами, поворачивались, провожая взглядами павших и нерожденных, от которых свербело в затылке и между лопаток. Вскоре земля под нами начала вздыматься, образуя холм, и по мере того, как мы всходили на него, в саду становилось светлее. Только свет этот не был ни солнечным, ни звездным — он был холодным и голубым, как талый лед.