И вместе с этим светом, идущим откуда-то из-за деревьев, к нам пришел вой.
— Тесея!
Кочевник побросал все тыквы и кинулся к сестре, схватившейся за голову и повалившейся на тропу ничком. Нить на моем мизинце снова зашевелилась, но не сжалась, как прежде, а наоборот ослабла. В следующую же секунду, учуяв это, встрепенулся ворон, пытаясь ускользнуть. Смиловавшись, я разжала пальцы и выпустила его в распростертые объятия Дагаз, которая тут же отбежала от нас на безопасное расстояние и, оказавшись еще выше на склоне, загоготала.
— Говорила же, что она идет! — завела та свою безумную песнь по новой, но в этот раз говорила она вовсе не с нами. — Только такая пройдоха и могла посметь тыквы ваши себе присвоить! Накажите ее, Бродяжку, накажите!
Ледяной свет потускнел, заслоненный фигурой воющей волчицы, вышедшей из чащи. А затем рядом с ней показалась женщина в волчьей маске из червонного золота.
8. Волчья стая в совином доме
«Сколько творцов, столько и богов». Эту пословицу слышал каждый житель Круга, хотя бы раз бывавший в неметоне на песнопениях вёльв, ведь расписывать неметоны божественными портретами могли сразу два, а то и три живописца одновременно. Так, Волчья Госпожа, бывало, изображалась на одной стене девой, а на другой — старухой; седовласой и рыжей; в белоснежных шкурах и в доспехах. Иногда фигура у нее была худой и острой, как рыболовный крючок, а иногда она имела тело круглое как луна, через которую неустанно взирала на земную твердь одним глазом. Волчья Госпожа была воплощением всего женского и запретного, потому она могла быть какой угодно, за исключением двух вещей — волков, окружавших ее, и такой же волчьей золотой маски. Ни то, ни другое художники не имели смелости изменить, ибо волки — дети ее, а маска — единственный лик, который смертные заслуживают видеть.
Сейчас же, глядя на Волчью Госпожу воочию, возвышающуюся над нами с пологого холма, я понимала, как далеки были людские творцы от истины, и что как бы ни стремились они воплотить ее божественность в холст или камень, все, как один, были обречены на провал. Потому что госпожа не была ни девой, ни старухой — она была женщиной зрелой, в том самом возрасте, когда детей уже не на руках нянчишь, а на коленках. Она не была ни рыжей, ни седой, а скорее что-то между, когда мудрость оседает на корнях снегом, но к кончикам еще вьется дикий огонь. И ни шкуры, ни доспехи Госпожа не носила тоже — только плащ из добротной овчиной шерсти, выкрашенный минералами в цвет тех сумерек, что вились над верхушками фиалковых деревьев. Из-под него выглядывала одежда хорошо сшитая, но тоже самых простых покровов, без всяких излишеств вроде тех самоцветов и бисера, кои всегда увенчивали одежду мою. Фибулы и ремни объединяли хангерок с юбкой и сыромятными штанами под ней в единый многослойный костюм, одновременно и женский, и мужской. Такой же «половинчатой» была прическа Волчьей Госпожи, — выбритые виски и длинные косы с осколками жемчуга в них, — и даже ее голос, легко разгоняющийся с хриплого шепота до воя такого же гулкого, какой был у ее волчицы.
— Кто вы? — спросила она, когда ее рука легла волчице на оскаленную пасть, и вой тотчас же утих. — Что делаете здесь, в моих садах? Кем посланы и с какой целью?
Кочевник подхватил бессознательную Тесею на руки и отпрянул назад, Мелихор и Солярису за спину, пряча ее от пытливого взора, который чувствовался даже сквозь непроницаемую маску из злата. Точно так же чувствовался и колючий мороз, исходящий от Госпожи — он напоминал, что ее прозвали не только Матерью сейда, но и Матерью холодов. Она будто вела за собой зиму точно так же, как вела и волков, чьи глаза вдруг засветились в темноте между деревьями со всех сторон. Ни морд, ни тел, ни хвостов видно не было — только горящие взгляды, которые моргнули и снова потухли, стоило Госпоже сделать шаг вниз со склона.
— Так и будете молчать? Речь человечью позабыли? Или вам любо, когда с вас не словом спрашивают, а силой?
— Отвечайте Госпоже, поганки! — подхватила Дагаз, лелея своего спасенного ворона на руках, как дитя.
Я наконец-то справилась с оцепенением и вдруг обнаружила, что никто из нас пятерых действительно так до сих пор и не сказал Волчьей Госпоже ни слова. Даже Солярис, чья неприязнь к самой сути эмоций была прославлена ровно настолько же, насколько и его драконья суть, не шевелился. Зато лицо его стало непривычно подвижным и выразительным: губы разомкнулись, брови взметнулись вверх, ресницы задрожали. Мелихор, схватившая Сола под локоть, выглядела не менее потрясенной. Вряд ли она была знакома с людскими богами настолько тесно, чтобы признать Госпожу с первого взгляда, но принять ее за простую вёльву и уж тем более за обычную женщину было невозможно. И ее маска, и она сама светились великолепием. Перед ней хотелось кланяться, опустившись на колени.
И я опустилась, сев пред ней прямо в траву и низко склонив голову.
— Волчья Госпожа, сейдом и женским началом повелевающая, мы виновны пред тобой, что чертог твой преступили, о том не ведая. Перед тобой склоняет голову Рубин из рода Дейрдре, хозяйка Круга, дочь Оникса Завоевателя, королева девяти...
— Зачем тыквы мои срубили? — спросила Волчья Госпожа, не дослушав.
И указала посохом, который все это время висел у нее за плечом на сыромятном ремне, — тоже рябиновый, как у Дагаз, но без черепа, а с самым обычным круглым навершием, — на кучу тыкв. Те побросал Кочевник ради Тесеи, проломленные и затушенные.
— Ваши тыквы? — переспросила я, вскинувшись.
Дагаз хихикала, перепрыгивая с места на место позади своей Госпожи, и при виде ее злорадства мне вконец поплохело. Так вот, отчего поля те выглядели столь ухоженными, как и клумбы аметистовых цветов по пути! Хозяйка им и саду — сама Госпожа волков.
— Все вы такие, подлунцы, — произнесла она со вздохом, в котором больше слышалось разочарование, нежели гнев. — Берете чужое без проса, губите и ломаете то, что без вас бы бед не знало долгие столетия...
— Мы не специально! — воскликнула Мелихор, и уж от кого, но от нее с засохшим оранжевым цветом в уголках рта, это прозвучало совсем неубедительно. — Эта полоумная сказала, что нам черепа нужны, дабы через сад ваш аметистовый пройти! Хотела наши головы забрать, но мы взяли и обдурили ее, использовав тыквы.
— Лгунья, лгунья! Никакие головы я не просила и вообще, кто кого еще обдурил! — взвилась Дагаз, и ворон ее, уже очухавшийся и перебравшийся к хозяйке на плечо, противно каркнул, поддакивая.
Даже Госпожа, за чьей спиной они оба прятались, как дети за материнской юбкой, приложила к уху ладонь, оглушенная ими двумя. Этим же жестом она нечаянно отвела назад одну из своих серебряно-рыжих кос, и то самое ухо выглянуло из-под каймы маски — с маленькими серебряными колечками в мочке и кончиком острым да длинным, точно стрела. Таких ушей не было ни у драконов, ни у людей, но они были у Совиного Принца и, очевидно, всех прочих сидов.
— Довольно! — воскликнула Госпожа, схватив белого ворона за клюв. Дагаз, безостановочно плюющаяся обвинениями, и Мелихор, кривляющаяся ей в ответ, мгновенно притихли. — Мне неинтересно, кто кого дурил! Я хочу знать, что люди забыли здесь.
— Они сказали, что Его Мудрость Совиный Принц призвал их. Наверное, тоже врут, прямо как на счет голов и тыкв, — проблеяла Дагаз, на что волчица, которую Госпожа успокаивающе гладила по холке другой рукой, многозначительно повернула к ней голову, будто хотела напомнить о манерах.
Несмотря на то, что лицо Волчьей Госпожи скрывала маска толщиной с указательный палец, я все равно каким-то образом знала, куда она смотрит. Вот она оглядела каждого из нас по очереди, а затем задержала взгляд на Тесее, только пришедшей в себя и еще сидящей у Кочевника на руках. В ее волосах застряли фиолетовые лепестки, как драгоценные заколки. Она тут же принялась вытряхивать их, смущенная, будто тоже чувствовала, что все внимание приковано к ней.