— Пусть Тесея наденет маску и сядет здесь, — велела Госпожа, притопнув ногой рядом с нитью по ту ее сторону, что была ближе к очагу, а не к входной двери. — Все остальные должны отойти подальше и помалкивать. Стойте недвижно и не лезьте мне под руку.
— Вы что же, из моей сестры собрались сотворить новую Невесту?! — встрепенулся Кочевник, кажется, только сейчас в полной мере осознав ее замысел. До этого он внимал песне Госпожи с затаенным дыханием и широко распахнутыми глазами, как и мы все, не устояв перед очарованием женского могущества, несмотря на все предрассудки и страхи. Однако как бы он не вздумал бодаться с ней теперь, было уже поздно: Тесея выбралась из гамака еще на середине песнопений и выскользнула из-за спины брата совсем бесшумно. Когда он опомнился, она уже стояла посреди комнаты там, где велела стоять Госпожа, и лицо ее куксилось, выражая сомнения, пока не скрылось за кроличьей маской.
Кочевник успел лишь воскликнуть не то в ужасе, не то в гневе:
— Тесея, а ну сними!
Но она только плотно прижала маску к лицу, а затем медленно опустила руки, показывая, что та сама приклеилась к ее коже, будто была создана для нее. Несмотря на то, что Тесея от этого ничуть не переменилась, — за спиной все так же вились смолянистые косы, а синее платьице, порванное о кладку колодца, едва прикрывало ссадины на ногах, — мне вдруг показалось, что в совиный дом пришла весна. Я почувствовала сладость полевых цветов, кожей ощутила дуновение теплого ветра в месяц нектара и услышала призрачное пение пастушьей флейты из тростника, зовущее прогуляться вдоль степей, где зреет первая морошка. И это была вовсе не иллюзия: Солярис, на всякий случай держась поближе к оторопевшему Кочевнику, тоже оглянулся по сторонам, ища источник музыки, а Мелихор повела по воздуху носом и возбужденно облизнулась.
Тесея все еще не была божеством и никогда бы не смогла им стать, но она позволила отголоску Невесты проявиться, и маска ее, с острыми вертикальными ушами и миниатюрной мордочкой, заканчивающейся над верхней губой, снова засверкала златом.
Однако за этим ничего больше не последовало.
— Что именно должно произойти? Совиный Принц явится, так? — уточнил Солярис неуверенно, когда все простояли в тишине одну минуту, две, три, а Тесея уже начала переступать с ноги на ногу, порядком утомленная своей новой ролью и всеобщим напряжением.
Волчья Госпожа вздохнула. Все это время она перебирала пряжу обеими руками, мыча что-то под маской на тот же песенный мотив, и, когда терпение Кочевника лопнуло, и тот резко подался к сестре, она все-таки ответила Солу:
— Нет, не Принц.
Где-то вдалеке затряслись кристальные деревья, складываясь пополам с оглушительным звоном, с каким бьется посуда и стекло.
Раздался звон, с которым где-то вдалеке стали ломаться кристальные древа.
— Что это? — навострилась Мелихор, резво сунувшись к окну и присев за его рамой, отчего она снова напомнила мне маленького любопытного зверька, высовывающегося из своей норы. — Эй, кажется, там кто-то идет по лесу... Разве совы бывают такими громкими и неуклюжими? Или это...
Оставалось лишь одно божество, которое могло нагрянуть в совиный дом помимо его владельца. Божество это было слишком далеким для меня и чуждым, а потому я даже представить себе не могла, на что будет похожа встреча с ним. Как и Принц, он сочетал в себе несочетаемое — война и надежда, наказание и милосердие, кровь и мед. Истинный предводитель всех хирдов земных и защитник бедняков, юродивых, прокаженных. Двойной, как обоюдосторонний меч. Прародитель воинской ярости и первый берсерк, одаривающий своим благословением всех, кто в этой ярости нуждается, но преисполнен благими целями. Он жаждал видеть на своих алтарях сырое мясо, точно лесной зверь, и носил на голом теле шкуру одного из них.
— Медвежий Страж, — прошептал Кочевник, впервые поняв что-то раньше, чем поняли все остальные.
— Я же велела на месте стоять, глупец! — крикнула ему Госпожа, и Солярис подался вперед, надеясь остановить Кочевника до того, как тот, просияв, окажется у входной двери и отворит ее Стражу настежь.
— День, который должен был настать после моей смерти, настал при жизни! — загоготал он, очутившись на пороге в мгновение ока и вскинув над головой топор, как знамя. — Отец мой духовный, наставник и господин! Я следовал его пути с пяти лет, когда впервые подбил воробья, кинув камень, и принес матери ожерелье из перьев. Благодать медвежья и медвежье признание — это все, о чем я мечтал. О великий Страж, воин неустрашимый и неутомимый берсерк, я здесь для...
Кочевник все-таки не успел открыть Стражу дверь, ибо она распахнулась сама и качнулась в обратную сторону с такой силой, что лишь чудом не слетела с петель и ударила Кочевника так сильно, что он перелетел через стол и утащил его за собой вместе со всей утварью.
— Посторонись! — крикнула Волчья Госпожа.
Так вот, что навело беспорядок в совином доме, когда мы пришли сюда, почему сам Принц отсутствовал, и п почему мы не встретили по пути через сид ни единой души, кроме душ утопленников, которым было уже нечего терять. Ведь вряд ли можно было сыскать проблему серьезнее, чем берсерк, впавший в неистовство и не сумевший выйти из него.
Медвежий Страж и впрямь оказался рослым мужем своему имени под стать: почти на две головы выше Сола, мускулистый и такой широкий в плечах, что едва не проломил собой дверной проем, когда втискивался в дом полубоком. Из-под золотой маски в форме оскаленной медвежьей пасти выглядывала короткая рыжая борода, словно у него изо рта стекал огонь. На Страже и впрямь не было иного одеяния, кроме простых хлопковых штанов, наручей с браслетами из сыромятной кожи и бурой шкуры, колышущейся сзади вместо плаща. Ни обуви, ни рубахи. Вместо тканей рельефный торс покрывали руны, выведенные дегтем: манназ, тейваз, турисаз, альгиз... Вместе они образовывали круг и складывались в «шлем ужаса», призванный устрашать врагов, хотя один внешний вид Стража и так справлялся с этим на славу.
«Помалкивайте и старайтесь не шевелиться», вспомнила я напутствие Госпожи, но едва сдержалась, завидев, как грузно Страж надвигается на Тесею. Весь дом стонал и трясся под его тяжеловесными шагами, и скрип, который издавали половицы, напоминал стенания умирающих.
— Невеста, — произнес Медвежий Страж, и голос его оказался молодым и звонким, вовсе не таким устрашающим, как массивная фигура, которой он и впрямь походил на стоящего на задних лапах хищника. — Мой вербеновый цветок, моя прекрасная звезда... Ты вернулась!
Он мог одной своей ладонью раздавить голову Тесеи, как орех, но отчего-то страх, который я испытала при его появлении, резко притупился. Быть может, потому что Страж все еще оставался защитником слабых, а, быть может, потому что между ним и Тесеей ползла шерстяная нить, невзрачная, тонкая, но точно не простая. Или же, возможно, все дело было в том, с какой нежностью он обращался к Тесее, приняв ее за ту, кем она не являлась. Их все еще разделяла половина комнаты, а он уже отчаянно тянул к ней руки, испещренные шрамами, требуя ее в объятия, и оставалось лишь считать шаги до того, как он ее в них заключит.
— А ну стой, Великий! Я ждал этого дня не для того, чтобы ты меня как муху прихлопнул и даже не заметил!
Хоть Кочевник и кичился тем, что никому победа над ним не по зубам, но я все-таки сомневалась в том, что это «никому» распространяется на богов. Однако он действительно быстро оклемался после удара Стража и, выбравшись из-под обломков стола, настырно ухватился за край его шкуры, вперился ногами в пол, не давая тому сдвинуться с места. Крестообразный узор поплыл на гладко выбритых щеках, смешавшись с потом и кровью.
— Надо же, — протянула Волчья Госпожа потрясенно. — Тупой как пень, но до чего силен!
Солярис фыркнул, раздосадованный не то ее комплиментом в адрес Кочевника, не то тем, что она по-прежнему бездействует. Но на то была своя причина. Все это время я внимательно следила за женскими пальцами, татуированными хной; за тем, как меж них струятся нити, напитываясь древней силой, как водой. Казалось, они разбухают от нее, становятся толще и крепче и обращаются в веревки. Волчья Госпожа не просто стояла и дивилась смертному, а взывала к сейду и заговаривала расставленные ловушки. В конце концов, и в ее песне охотник отнюдь не сразу поймал лису. Терпение — это трут, дающий искру. Сейчас Госпожа была охотником, а Страж — добычей.