«Ты вынуждаешь меня...»
— Век за веком я одна, — пропел вдруг Селен уже другую песнь и совсем на своим голосом. То был голос Кроличьей Невесты. — Ночь моя без звезд темна. Иди ко мне, иди сюда.
Грохот, с которым посыпались остальные части совиного дома, заставил меня прерваться и вскочить с места. Щеку лизнул мех, на котором сидел запах масла из можжевельника, браги и пряной хвои. Медвежий Страж, может, и был громоздким и неповоротливым, но медленным его назвать не поворачивался язык: он с легкостью проломил собой завал, чем окончательно уничтожил дом, и пронесся мимо меня к Селену.
— Рубин!
Солярис вместе со всеми остальными стоял на обломках того, что еще некогда было прекрасной священной обителью. Замызганный кровью, грязью и блестящей крошкой от разбитых витражей, но по крайней мере живой. На его брони прибавилось еще порядка десяти трещин, однако они медленно срастались на нем, обтянутые между чешуей шерстяной тканью — серой, как волчья шкура. Не то благодаря ей, не то благодаря собственной способности исцеляться, но Солярис тоже хромал все меньше и меньше по мере того, как приближался ко мне.
— Рубин, бежим! Скорее!
«Ты не заберешь ее! Она моя!»
Завыли волки. Засветилось множество золотых глаз в темной кристальной чаще. Призванные дети Волчьей Госпожи окружили Селена, но она застыла, не найдя в себе материнских сил, чтобы велеть им вступить в схватку, ибо это означало отправить их всех на смерть. Ведь даже Медвежий Страж не справился с Туманом. Призванный им, неразумный и обманутый в своем безумии, Страж одним махом отбросил к деревьям Принца и добровольно опустился перед Селеном на колени.
— Нет! — взвизгнула Волчья Госпожа, натягивая пряжу на веретено, но было поздно.
Рука Селена пробила грудь Медвежьего Стража насквозь, погрузилась в него, как в воду, и великий берсерк завалился на бок под отчаянный крик Кочевника без всякого сопротивления, когда Селен вытащил из него бьющееся сердце.
— Теперь мне лучше, — улыбнулся он, вкусив его. Сердце было гигантским, будто действительно медвежье. Оно едва умещалось в ладони Селена и все еще пульсировало, отчего кровь струилась у него между пальцев. Он жадно пил ее, текущую по подбородку, и проталкивал мягкие куски себе в рот, закатывая глаза от удовольствия. — Как же хороша плоть богов, как хороша!
К горлу подступил тошнотворный ком. Волки завыли снова.
— Кажется, я понял все, — сказал Совиный Принц, взирая на это с кромки кристального леса. — Вот оно — твое ярмо.
Он справился с оцепенением раньше нас всех. Снова бросился на Селена сзади, надеясь успеть застать его врасплох и снова рассечь крылом снизу доверху, но окровавленные руки, выронив объедки сердца, впервые коснулись его раньше. Селен возымел силу чужую, украденную, и схватил Совиного Принца сразу за оба раскрытых крыла. Послышался оглушительный хруст, и хотя сам Принц не издал при этом ни звука, стало ясно: пришел конец еще одному богу.
— Остановись!
На этот раз кричала я. Кричала так громко, как кричала всего раз в своей жизни, когда думала, что отец вот-вот казнит Соляриса у меня на глазах в тронном зале. Но даже тогда во мне теплилась надежда, что я могу все исправить. Сейчас же никакой надежды не было. Я кинулась через холм к Селену от безысходности, выдернув руку из когтистых пальцев Сола, схватившего меня и попытавшегося отволочь назад, но не удержавшего.
— Не делай этого, Селенит! Я приказываю тебе!
Я не верила, что мое слово действительно что-то значит для него, однако Селен и впрямь замешкался. Рот, перепачканный в крови Стража, изогнулся уродливым серпом и приоткрылся, обнажая острые зубы, как гвозди. Казалось, время, которое и так текло в сиде совсем иначе, окончательно замерло. Та половина души, что хранилась во мне, была готова разорваться еще на тысячу частей при виде поверженных богов, павших по вине моего рождения. Неужели это была та судьба, за которой я сюда явилась? Неужели Совиный Принц этого и желал? Он не сопротивлялся тоже, как и Страж, только откинулся назад Селену на руки. Молчал, но дрожал от боли, ломая ногти о землю.
— Любовь моя, они хотят нас разлучить, — произнес Селен нарочито ласковым, снисходительным тоном. — Они не дадут нам быть вместе, ты же видишь.
— Отпусти. Его. Немедленно! — повторила я по словам, едва подчиняя себе срывающийся голос. — Я твоя, так ведь? Значит, и ты мой. Мы — единое целое. Ты сам сказал это однажды. Я не хочу, чтобы ты убивал Совиного Принца! Я хочу, чтобы Принц жил.
— Хорошо, — согласился Селен на странность быстро. — Я не стану убивать его... намеренно. Если сможет жить без крыльев — пусть живет.
— Стой, Селен!
И Селенит одним рывком вырвал Совиному Принцу крылья, потянув их на себя. Коричнево-рыжие перья, заляпанные кровью, взвились в воздух потоком ветра, и на землю упало то, что было и даром, и проклятьем. Следом, на живот, упал и сам Принц. Его котта мгновенно побагровела, прилипла к спине с торчащими на уровне лопаток костями и суставами, но Принц по-прежнему не плакал и не кричал. Он смеялся.
— Это стоило того, — прошептал он, глядя на обескураженного Селена снизу-вверх. — Умереть, чтоб понять тебя и превратить в ничто.
Крылья, тяжело опустившиеся на землю, как два тканевых лоскута, вдруг вновь раскрылись сами собой. Они поднялись, подхваченные тем самым ветром, и зажали Селена между собой, заточив того в клетку из перьев и нарушенного алога. Прямо посреди Кристального пика образовался кокон, неподвижный, как камень, и не пропускающий сквозь себя ни голос Селена, ни его червивое сознание, жаждущее снова соединиться с моим. План Совиного Принца, — истинный план, приведший меня сюда, — был исполнен.
Оказывается, Волчья Госпожа говорила правду — никакие они не боги. Они сиды. И умирали они подобно сидам. Мои руки наполнились кровью Принца, такой же красной и горячей, как у людей, и не было в тот момент никакой разницы между ним и мной, не считая острых кончиков ушей, выглядывающих из-под маски. Его пепельно-синие губы, потрескавшиеся от сухости, выглядывали из-под нее тоже. Маска словно отошла от его лица, крепления ослабли, и впервые сквозь прорези на меня, опустившуюся на траву подле, смотрела не тьма, а обычные глаза. Зелёные с голубыми вкраплениями. Человеческие.
Ни слова не сорвалось с моих уст — только беззвучные рыдания. Я склонила голову в раскаянии, и пальцы Принца, испачканные, запутались в моих распустившихся волосах, что укрыли его красно-медовым одеялом.
— То, что он с тобою сделать хочет, сделай с ним, — выдавил он едва слышно, истекая последними каплями крови, расползшейся под ним бесформенным пятном до самой кромки леса. — Он от тебя не отделим. Чтоб раз и навсегда покончить с пустотой нутра, он должен...
Совиный Принц так и не договорил, сколько бы я не сидела над ним, роняя слезы на потускневшие драгоценности пурпурно-оранжевых одежд. Грудь его замерла, пальцы соскользнули с моих волос, а кровь вышла вся целиком и впиталась в корневища кристальных деревьев. Листья их, хрустальные, окрасились в красный, как и листья Рубинового леса. Совиный Принц был юн и прекрасен, с прямым заостренным носом, большими глазами в обрамлении золотых, как волосы, ресниц, и с очаровательными ямочками на округлых щеках. Волчья Госпожа сняла с него маску, и вместе с подошедшим Солярисом мы стали первыми и единственными на всем белом свете, кто узрел истинный лик бога мудрости, искусства и воров.
Затем тело его обратилось в драгоценную пыль, как тело Дейрдре в древних сказках и легенд, и уже трёх из четверых богов не стало.
— Заберите их маски, — сказала Волчья Госпожа, втолкнув в мои дрожащие ватные руки сразу две золотые пластины — одну с изображением медвежьей морды, которую сняла с мертвого Стража прежде, а другую с изображением птичьей. Еще одну маску, Кроличью, держала Тесея, прижимая к груди и прячась за спиной Кочевника, так и не убравшего топор. — Пусть от этого золотого барахла будет хоть какая-то польза, раз от нас ее не было. Главное запомни вот что, Бродяжка: клетка Принца может продержаться и столетия, но коль позовешь того, кто заточен в ней, она...