«Амрита раскрывается навстречу пустыни, как львиная пасть. Двадцать молочных башен стоят на страже города снаружи и еще двадцать стоят внутри, а замок Хару, окольцованный тремя реками, что мелеют от жары в месяц зноя, но наполняются до краев в месяц жатвы, возвышается над ними всеми. Жители Амрита носят львиные шкуры и шелк, и ни один странник не сыщет рис с куркумой сытнее и ароматнее, чем тот, что готовят на местном базаре». Так описывала сама Дейрдре сей город в «Память о пыли», и я помнила это описание наизусть, слово в слово. Даже невольно бормотала его под нос, когда перед нами раскрылись врата первой крепостной стены, окованные железом, и показались те самые молочные башни, действительно похожие на клыки зверя.
В Амрите было зелено и свежо — всюду распускались крупнолистные папоротники и журчали ручьи с фонтанами, вокруг которых выстраивались разноцветные дома из песчаника с плоскими крышами. Жаль, что это было единственное, что я успела рассмотреть, прежде чем нас окружил ярловый хирд, разодетый в бронзово-оранжевые таблионами с секирами наперевес.
— Вещий стриж отправлен, госпожа.
— Спасибо большое, Ясу.
— Не надо благодарностей, госпожа. Мой дом — ваш дом.
Теплый чай, заваренный из розовых лепестков, козьего молока и корицы, утолял жажду даже лучше, чем вода. Немудрено, что Ясу вручила мне чашу с ним в первую очередь, едва я уселась на пестром ковре ее личных чертогов. Витые колонны обступали нас полукругом, всюду развивались воздушные шторы из тафты, похожие на облака. К чаю подали ореховую нугу и баранину на косточках, и пока я выслушивала почти подробный доклад Ясу, тоже сидящий на полу в необычной для остальных туатов Круга манере, Солярис успел до последней крошки смести первое, а Кочевник — второе.
— Эй, а мне оставить?! — возмутилась Мелихор, только вернувшаяся из купален после меня.
От ее распаренной кожи исходил аромат дымных благовоний, прямая челка и пепельные волосы вились на кончиках, и вся она наконец-то блестела свежестью и белизной. Даже одежда, одолженная Ясу, пришлась ей в пору, похожая на традиционную одежду Сердца — туника из ткани полупрозрачной, как стрекозиные крылья, с оголенными бедрами и плечами, держащаяся на одних только золотых цепочках, закрепленных вокруг шеи вместо ожерелий. На мне сей наряд смотрелся бы просто нелепо и висел мешком, поэтому я попросила самое закрытое и скромное из того, что было в сундуке Ясу — голубое платье-гандура, расшитое перламутром, какие носили в Амрите незамужние женщины, и штаны-ширваль со складками под ним. Местная одежда, широкая и свободная, отлично пропускала воздух в жару и вдобавок оказалось невероятно удобной, как и деревянные сандалии, на которые я сменила стоптанные башмаки из кожи. Жаль, что такая обувь была совершенно непригодна для Дейрдре, где рыхлая и вязкая почва даже летом быстро затопит тебя по лодыжку.
Кочевник замычал с набитым ртом, когда Мелихор нагло отняла у него последнюю баранью корейку и плюхнулась на бархатные подушки за соседней колонной. Он сам одежду так и не сменил, вдобавок от купален тоже отказался. Только позволил лекарке Ясу перевязать себя да умылся в принесенной кадке и побрился топором, благодаря чему уже стал выглядеть чуточку лучше, чем до этого. Только вот свой раскрас медвежий не нанес: лицо осталось чистым, по-юношески округлое с мягкими и нежными чертами лица, которые совершенно не сочетались с его низким голосом и бугристыми мышцами. Из-за этого Ясу завороженно разглядывала его минут пять кряду, пока он не вышел из себя и снова не схватился за свой топор. Расставание с Тесеей явно наложило на него отпечаток: даже ел Кочевник не с аппетитом, как обычно, облизывая пальцы и громко чавкая, а просто потому, что должен был, дабы скорее восстановиться. Глотал мясо, практически не жуя, и пил принесенное пиво с таким траурным видом, будто угощали его на похоронах, а не в ярловом замке.
— Я отправила с вещим стрижем послание о том, что вы в полном здравии и скоро прибудете в Столицу, но не стала уточнять, где вы находитесь прямо сейчас, — продолжила Ясу, дождавшись, когда Мелихор с Кочевником успокоятся, и сложила руки на разведенных коленях. За ее спиной располагался широкий альков, где стояла постель, и дневной свет делал бронзовую кожу Ясу на тон светлее, чем она была на самом деле. — Не хотелось бы, чтобы его перехватили по пути Фергус или Немайн.
«Вещими стрижами» в Ши называли посыльных птиц, и то действительно были самые настоящие стрижи размером с детский кулачок, а не вороны, коих использовали во всем остальном Круге. Ясу снисходительно объяснила мне, что стрижи — самые быстрые и выносливые птицы, способные преодолеть за сутки целую сотню лиг. Только им и было по силам перелететь через Золотую Пустошь и не умереть в пути.
— Разве стриж будет лететь через Фергус или Немайн? — нахмурилась я, отставляя чашу с недопитым чаем в сторону.
— Не будет, но сейчас их войска повсюду. Лишняя осторожность не помешает.
— Что значит «повсюду»?
Корона из агатов, таких же черных, как глаза и волосы Ясу, отразила удивление на ее лице.
— Вы не знаете, госпожа? Два месяца назад, когда вы покинули Столицу... — начала Ясу, и после этих слов я перестала слышать что-либо.
Два месяца. Столько времени прошло в реальном мире, пока в сиде минуло лишь два дня. Столько времени мой туат Дейрдре жил без королевы... И проигрывал в войне. Ясу рассказала обо всех людских делах, что мы пропустили, занятые делами божеств: о том, как мой советник Мидир все-таки сдал немайнцам крепость Брикту и был вынужден отступить в Дейрдре, раненный в живот стрелой; как Увядание поразило Найси до той степени, что они не смогли сдались врагам, едва те подступили к их границам, и теперь пшеничные поля полыхали диким пламенем в придачу к гнили; как Талиесин отказался выступать Дейрдре на помощь, разорвав наш союз в пользу независимости, и как Медб последовал его примеру, не желая ставить свою торговлю с ним под удар. Все это произошло за считанные недели, но еще долго не укладывалось у меня в голове. Смерть за смертью, поражение за поражением — вот, как теперь можно было описать историю моего правления. Она не будет воспета в балладах, как история Дейрдре, и записана в свитках. О ней никто не вспомнит, если я немедленно не вернусь в Столицу и все не исправлю.
«У тебя есть время», — напомнила я себе, вслушиваясь в речь Ясу сквозь шум крови, стучащей в висках, от которого кружилась голова. «Селен пленен. Ты успеешь разобраться и с ульями на востоке, и с осами на западе. Как учил Мидир. Ты все еще королева Круга... Даже если он уменьшился в девять раз. Ты все вернешь. Отберешь у них все обратно. И даже больше!».
— Как это возможно?
Прежде Солярис лишь внимательно слушал, сидя рядом со мной на отрезе черного шелка, и его колено, отведенное в сторону в той же странной позе, в которой сидела Ясу, касалось моего. От крови он давно отмылся в купальне, но от синяков — еще нет. Было тяжело смотреть на фиолетовые кольца под его челюстью и отпечатки в форме кулаков на фарфорово-белом животе, обнаженном вырезом рубахи, которая не имела ни шнурков, ни пуговиц, и носилась местными мужчинами нараспашку. После ореховых лакомств и чая Сол порядком оживился и подобрел: даже разрешил Мелихор расчесать ему волосы когтями, благодаря чего те наконец-то лежали по прямому пробору, как положено, открывая выбритые виски и затылок.
— Как возможно то, что мы проигрываем? — повторил Солярис, со звоном отставляя свой чай на блюдце, и я слегка удивилась тому, что его больше возмутило, как плохи наши дела, нежели то, сколько времени мы потеряли в сиде. — Как могли Немайн с Фергусом разбить Дейрдре и союзников сразу на нескольких фронтах? Я лично знаком с Мидиром, советником драгоценной госпожи. Он воин удалый, каких поискать, во всем Круге не найти полководца умнее и упорнее. Это ведь именно Мидир возглавлял осаду Амрита, пока Оникс продвигался вглубь Ши, и разрушил одиннадцать из его башен, которые десять лет пришлось возводить заново, — Ясу поджала губы, но в остальном виду не подала. То, что было хвалой Мидиру, ей и ее туату было позором, пощечиной из прошлого. Однако Солярис всегда говорил то, что думал, без утайки и долгих прелюдий. Возможно, большая часть вины за то, что Сола не любили в Столице, лежала именно на этой черте его нрава, нежели на его драконьей сути. — Конечно, в природе людей стареть, терять память, скорость и выносливость... Но не силу духа. Я не верю, что Мидира, даже раненного, можно было заставить отдать Брикту после того, как он сам же ее отвоевал. И в то, что мы проигрываем из-за золотых копий Фергуса и буйного нрава нейманцев, не верю тоже.